В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира


§ 2. Неграмматические (словообразовательные и лексические) значения



жүктеу 6.48 Mb.
бет3/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28

§ 2. Неграмматические (словообразовательные и лексические) значения


Грамматические значения (граммемы) противопоставлены не только лексическим, но и словообразовательным значениям (дериватемам). Как мы уже неоднократно указывали, в рамках излагаемого здесь подхода грамматические значения характеризуются прежде всего своим обязательным характером; это «концептуально привилегированные» значения данного языка. Отличие лексических значений от словообразовательных лежит в другой плоскости; его можно определить чисто формально. Лексические значения выражаются корневыми, словообразовательные – некорневыми морфемами (т.е. аффиксами или – реже – несегментными морфемами, см. подробнее Плунгян 2000: 67-70).
Заметим, что по отношению к грамматическим показателям эта разница несущественна: граммемы могут быть выражены как аффиксами (или несегментными морфемами), так и корнями (такие корни называются служебными, или вспомогательными – англ. auxiliaries). Сочетание служебного грамматического элемента с носителем лексического значения называется «аналитической словоформой» (или «аналитической конструкцией»), а сам этот элемент – аналитическим грамматическим показателем.

Иногда в лингвистической литературе по аналогии с аналитическими грамматическими показателями выделяются и аналитические словообразовательные показатели: например, вспомогательные глаголы, выражающие каузативное значение, или частицы, выражающие значение реципрока (см. Гл. 5). Такое словоупотребление нельзя не признать несколько вольным: впрочем, если исследователь готов поместить в словарь аналитическую каузативную конструкцию как отдельную единицу, то аналитическое словообразование в каком-то смысле можно считать существующим. Как кажется, для автономных словоформ, выражающих те значения, которые в других языках могут быть выражены словообразовательными аффиксами, в настоящее время нет хорошего общепринятого термина (см. также ниже, § 3).

Словообразовательные значения, таким образом, по способу выражения всё же ближе к грамматическим; их отличие от грамматических значений прежде всего в том, что они не являются обязательными и в силу этого не образуют ни категорий, ни парадигм (в том смысле, как эти термины были определены выше). Граммемы устанавливают отношения солидарности (‘принадлежать к той же категории’) и формируют эквиполентные оппозиции; дериватемы устанавливают отношения производности (‘быть более / менее сложным’)11 и формируют привативные оппозиции. Так, пара красный ~ красноватый связана словообразовательными отношениями прежде всего потому, что исходный элемент этой пары (красный) семантически «беднее» производного элемента: если последний содержит семантический компонент ‘в небольшой степени’, то первый ничего не сообщает о том, в какой степени соответствующий признак проявляется (так, мы в равной степени можем сказать очень красный и немного красный, и т.п.). Оппозиция этих элементов привативна. Тем самым, значение ‘в небольшой степени’ не является обязательным – опять-таки, прежде всего потому, что оно не входит ни в какую категорию; говорящий выражает это значение только тогда, когда это является частью его коммуникативного замысла.

Иногда, впрочем, в лингвистических работах встречаются термины «словообразовательная категория» и «словообразовательная парадигма» (ср., например, Booij 1997); эти термины (хотя и фигурируют в данном случае в своем непрямом значении) отражают элементы парадигматической организации, иногда действительно присущие словообразовательным значениям. В частности, некоторые из них могут быть синтагматически несовместимы (например, значения типа ‘очень большой’ и ‘очень маленький’ или ‘деятель’, ‘объект действия’ и ‘инструмент действия’); однако во всех случаях, когда мы имеем дело со словообразовательным значением, оно остается противопоставлено «исходному», «немаркированному», семантически более бедному элементу. В этом смысле словообразовательные значения парадигм никогда не образуют. Словообразовательные значения различают разные лексемы (отсюда и их название); если же два элемента отличаются друг от друга только своими грамматическими значениями, то это – словоформы одной и той же лексемы.

В лингвистической литературе приводилось очень много «критериев» (число их достигает в некоторых работах двух десятков), позволяющих отличить словообразовательные значения от грамматических: ср. в особенности Dressler 1989, Plank 1994, Перцов 1996a (ср. также Мельчук 1997: 278-283). Однако в рамках избранного нами подхода все эти критерии имеют только эвристическое значение, так как для нас различие между граммемами и дериватемами всецело определяется их обязательностью; все остальные отличия либо следуют из свойства обязательности, либо не имеют универсального характера (т.е. способны противопоставить лишь часть дериватем или граммем).

Тем не менее, применительно к типологии морфологически выражаемых значений, вполне осмысленно следующее утверждение: при прочих равных условиях одни аффиксальные значения чаще оказываются граммемами, тогда как другие – дериватемами; некоторые значения никогда не являются граммемами, а некоторые – никогда не являются дериватемами. Таким образом, универсальное семантическое пространство аффиксальных значений как бы оказывается поделено на три части с не вполне четкими границами: «словоизменительную» (куда входят, например, такие значения как падеж, залог, лицо/число подлежащего при глаголе), «словообразовательную» (куда входят, например, такие значения, как инструмент действия, каузатив, уменьшительность) и «смешанную», значения из которой могут оказаться либо граммемами, либо дериватемами в зависимости от конкретных свойств данной языковой системы (таковы прежде всего аспектуальные и количественные значения, между которыми и в других отношениях немало общего). Относительно того, чем определяется принадлежность произвольного значения к той или иной зоне этого континуума, можно сказать следующее (хотя, вероятно, сделанные утверждения будут не полны). Значения, минимально связанные с лексическим значением модифицируемого слова, попадают в «грамматическую» часть континуума; напротив, значения в сильной степени преобразующие лексическое значение слова, склонны оказываться в его «деривационной» части. Кроме того – и это также очень важный критерий – словообразовательными окажутся все те значения, которые меняют набор грамматических категорий слова (например, превращают имя в глагол, глагол в наречие, и т.п.).


Действительно, трудно представить себе, чтобы, например, название инструмента (типа выключатель) оказалось бы признано словоформой глагола выключать: какова будет та обязательная грамматическая категория, в которую это значение будет входить? Даже у отглагольного имени действия (типа выключение) слишком много грамматических отличий от глагола, чтобы считать его глагольной словоформой в языках типа русского.

Это утверждение противоречит, однако, привычной точке зрения, согласно которой, например, причастия и деепричастия считаются глагольными словоформами (впрочем, в русской грамматической традиции, например, эта точка зрения всегда имела и оппонентов). В рамках нашей системы понятий причастия следует признать отглагольными прилагательными, связанными с исходным глаголом словообразовательными отношениями. Тот факт, что это словообразование несколько более регулярно (= продуктивно), чем это характерно для «средней» русской дериватемы, конечно, не может служить контраргументом (о роли регулярности в противопоставлении словообразования и грамматики см. раздел 3.2).

Заметим, впрочем, что существует и теоретически более последовательная попытка «спасти» традиционную трактовку причастий и подобных им образований как относящихся к словоизменению. При такой трактовке вводится особая категория репрезентации (термин предложен А. И. Смирницким, см. Смирницкий 1959: 245-248; ср. также недавнюю попытку его реабилитации в Haspelmath 1996) с граммемами «глагольная репрезентация», «адъективная репрезентация», и т.п.; показателями данных граммем как раз и выступает смена грамматического разряда у соответствующего класса словоформ12. Так, у глагола адъективной репрезентацией будут причастия, адвербиальной – деепричастия, субстантивной – отглагольное имя или так называемый масдар (морфологически, лексема с именными свойствами, но полностью сохраняющая управление исходного глагола); особой репрезентацией, по-видимому, придется признавать и такие формы, как инфинитив или супин (употребляемый прежде всего для выражения цели в конструкциях с глаголами перемещения, как в лат. spectātum veniunt ‘они приходят посмотреть’; об этих формах, всегда бывших трудной проблемой для грамматической типологии, см., например, Ильевская & Калинина 2002). Это решение остроумно и логически непротиворечиво, но теоретически несколько искусственно: грамматическая категория репрезентации оказывается единственной в своем роде как в отношении содержательных, так и в отношении формальных свойств; ее введение не поддерживается никакими независимыми аргументами (кроме соответствия традиционным схемам описания). Словообразовательная трактовка соответствующих явлений равно возможна, но при этом теоретически существенно проще.

Закономерность, касающаяся распределения значений на деривационно-грамматическом континууме, была наиболее эксплицитно сформулирована Дж. Байби в книге Bybee 1985, где она была названа «шкалой релевантности» (имеется в виду релевантность значения внутри континуума по отношению к лексическому значению исходного слова; подробнее об этом см. в обзорах А. А. Кибрик & Плунгян 1997 и Плунгян 1998).


Как можно видеть, внутри грамматических значений, таким образом, выделяются два класса: класс «сильных» грамматических значений, никогда не выражаемых с помощью дериватем, и класс значений промежуточной природы, которые могут быть грамматикализованы, если в соответствующем языке для них будет создана обязательная категория. Про значения из первого класса можно утверждать, что если они вообще выражаются в языке (в особенности, морфологически), то ничем иным как означаемыми граммем они быть не могут; для выяснения статуса значений из второго класса необходимо еще проводить дополнительное исследование.

Существует любопытная корреляция между принадлежностью значения к классу «сильных» граммем и его семантической природой; эта корреляция имеет более глубокий (и более определенный) характер, чем принцип релевантности, сформулированный Дж. Байби. В теории грамматики специфика «сильных» граммем отражалась с помощью достаточно разнородного набора терминов; наиболее известными являются их обозначения как «реляционных» (термин Э. Сепира), «формообразовательных» (термин русской грамматической традиции, связанный, в частности, с именем Ф. Ф. Фортунатова) или «синтаксических» значений. Последний термин, пожалуй, наиболее употребителен и, несмотря на некоторую условность, может считаться удачным; в большинстве российских работ по теории грамматики используется именно он. Синтаксическим граммемам противопоставляются «несинтаксические» (также «семантически наполненные» или, в терминологии А. А. Зализняка, «номинативные»). Несколько более дробное терминологическое деление было предложено С. Андерсоном, различавшим внутри класса синтаксических категорий подклассы «согласовательных» (agreement) и «реляционных» (relational), с противопоставленными обоим этим подклассам «ингерентными» (inherent), т.е. семантически наполненными категориями (см., например, S. Anderson 1985b)13.

Основной особенностью синтаксических граммем является то, что они, строго говоря, не выражают никаких значений в собственном смысле, т.е. не соотносятся (в отличие от граммем числа, детерминации, времени или вида) ни с какими свойствами реального мира. Эти граммемы являются только (или по преимуществу14) средствами морфологического маркирования различных видов связей между словоформами в тексте; иначе говоря, они служат не для описания действительности, а для связи элементов текста друг с другом. Использование синтаксических граммем в морфологии является своего рода «страховочным механизмом» языка, когда средствами морфологии дублируются синтаксические отношения; тем самым, существенно повышается связность текста. Но в отношении синтаксических граммем в особенности верно утверждение, применимое, как мы видели, и к граммемам вообще: языковая система может успешно функционировать и без них. Языки, лишенные синтаксических граммем (таких, как граммемы рода, падежа, залога и др.), достаточно многочисленны; такие языки принято называть изолирующими.

Мы не будем здесь более подробно обсуждать специфику синтаксических граммем в целом (индивидуальная характеристика важнейших из них будет дана ниже в Гл. 3 и 5); для более глубокого знакомства с проблемой можно рекомендовать работы Зализняк 1967: 23-24, Мельчук 1997: 308-310, Булыгина 1980, Бондарко 1978, S. Anderson 1982 и 1985a, b, Stump 2005, Bickel & Nichols 2007. Мы ограничимся тем, что укажем некоторые важные следствия, которые может иметь для классификации морфологических значений в целом противопоставление синтаксических и несинтаксических «значений» (как мы видели, термин «значение» здесь употреблен расширительно).

Принятая нами классификация значений предполагает, что исходным является противопоставление обязательных (грамматических) и не обязательных (лексических или словообразовательных, в зависимости от способа выражения) значений. Грамматические значения, в свою очередь, могут подразделяться далее по разным основаниям. Помимо противопоставления синтаксических и несинтаксических грамматических значений, существует также независимое от него противопоставление словоизменительных и словоклассифицирующих грамматических значений. Кратко поясним, что имеется в виду.

Обычно грамматическому значению приписывается свойство различать разные словоформы одной лексемы (= разные формы одного и того же слова). Это действительно так, если граммемы соответствующей категории обладают так называемым свойством регулярности (ср. Зализняк 1967: 24-26), т.е. каждая (или почти каждая) из этих граммем может присоединяться к каждой (или почти каждой) основе из соответствующего класса: так, большинство русских существительных имеет полный набор падежных форм и, наоборот, большинство русских падежных граммем присоединяются к основам всех русских существительных. Этим обеспечивается наличие «рядов форм» с общей основой (т.е. с общим лексическим значением), которые и объединяются в одну лексему. Однако свойство регулярности, вообще говоря, независимо от свойства обязательности: как мы убедимся в следующем разделе, возможна регулярность без обязательности; и, как нам предстоит убедиться сейчас, возможна обязательность без регулярности.

Что в точности означает эта последняя ситуация? В языке существует грамматическая категория, которая обязательна, т.е., например, какая-то одна из ее граммем выражается при каждом существительном данного языка. Но оказывается, что если основа существительного сочетается с граммемой A, то она уже не может сочетаться с граммемой B (и наоборот). Такая ситуация вполне возможна; она означает, что определенное множество лексем данного языка без остатка разбивается на непересекающиеся подклассы, каждый из которых характеризуется своим значением некоторой грамматической категории. Эта категория приписывается, таким образом, лексемам, а не словоформам и задает грамматическую классификацию лексики; поэтому она и называется классифицирующей.

Одним из наиболее характерных примеров классифицирующей категории является категория грамматического рода существительных в языке типа русского: действительно, в русском языке каждое существительное – какого-то рода (и при этом только одного из трех возможных), но, за сравнительно немногочисленными исключениями (типа супруг ~ супруга), основа существительного не может менять своего «раз и навсегда» в языке установленного рода: не существует «родовых парадигм», существуют только «родовые классы», которые объединяют соответственно все лексемы мужского, женского и среднего рода.


Напомним, что для русских прилагательных ситуация, как известно, принципиально иная: род прилагательных – словоизменительная, а не словоклассифицирующая категория, поскольку каждая адъективная основа в нормальном случае сочетается с показателями всех трех родов; прилагательные, в отличие от существительных, имеют родовые парадигмы.

Интересной проблемой описания грамматического поведения русских существительных является при этом следующая. Хотя для русских существительных корреляции по роду в целом и нехарактерны, в отдельных областях субстантивной лексики присутствуют примеры таких случаев, когда одна и та же основа может иметь разный род. Это либо единичные пары типа супруг ~ супруга, либо некоторые личные имена (Александр ~ Александра, Валентин ~ Валентина, Валерий ~ Валерия, Евгений ~ Евгения), либо субстантивированные прилагательные и причастия типа больной ~ больная, заведующий ~ заведующая или славянские фамилии типа Петров ~ Петрова, Вяземский ~ Вяземская, также этимологически восходящие к притяжательным прилагательным. Заметим, что основы среднего рода в таких корреляциях участвуют гораздо реже: можно указать лишь немногочисленные тройки субстантивированных прилагательных типа чужой ~ чужая ~ чужое, а из более системных случаев – названия небольших населенных пунктов типа Петрово или Никольское. Во всех этих случаях, тем не менее, предпочтительнее считать, что речь идет не о словоизменительной категории рода, а о словообразовательной конверсии по роду, так как перед нами не разные формы одного и того же существительного, а разные субстантивные лексемы, пусть и связанные продуктивным (в некоторых случаях) словообразовательным отношением, выраженным изменением родовой принадлежности основы. Подробнее см. ниже Гл. 3, 1.4; о понятии конверсии см. также Мельчук 1973 и 2000, Плунгян 2000: 67-70. Иной анализ этих фактов предлагается в Spencer 2002 (ср. также Крылов 1997), где обсуждается возможность выделения для части русской субстантивной лексики словоизменительной категории рода.


Другим примером классифицирующей категории является, по всей вероятности, русский вид. Каждая основа русского глагола может быть либо «совершенного» (ср. купить, лечь), либо «несовершенного» (ср. топить, течь) вида; так называемые «двувидовые» основы типа казнить или арендовать трактуются как омонимичные (ср. выше, 1.3). При этом далеко не каждая русская глагольная основа может «позволить себе» изменить свой вид на противоположный без каких-либо дополнительных изменений лексического значения: так например, лексема плакать – несовершенного вида, а все ее однокоренные корреляты совершенного вида (типа заплакать, проплакать, отплакать, выплакать, наплакать, всплакнуть и т.д., и т.п.) являются самостоятельными лексемами, поскольку, помимо «чистой» разницы в виде, они обладают и нетривиальными лексическими отличиями. Ввиду того, что такая ситуация в русском языке является массовой, русский вид (поскольку в его обязательном характере сомневаться не приходится) целесообразно считать классифицирующей грамматической категорией, создающей скорее «аспектуальные классы», чем «аспектуальные парадигмы». Впрочем, справедливости ради следует признать, что отношения между элементами пар типа оплакать ~ оплакивать вполне могут считаться парадигматическими (т.е. словоизменительными); однако в русской глагольной лексике доминирующими они пока не являются (хотя в течение последних 200-300 лет наблюдается существенный рост числа таких пар). Преимущественно классифицирующий характер видовых оппозиций отличает русский (и другие славянские языки) от многих языков мира, имеющих отчетливо словоизменительную категорию вида (аспекта); подробнее см. Гл. 7, § 1.

Существенные признаки словоклассифицирующей категории во многих языках мира (в том числе, по всей вероятности, и в русском) демонстрирует также залог. Действительно, если проанализировать, например, свойства всего множества русских возвратных глаголов (типа открываться, уклоняться или смеяться), то можно заметить по крайней мере следующее: (i) любой русский глагол может быть охарактеризован как «возвратный» или «невозвратный» (какая бы сложная и многообразная семантика ни стояла, как и в случае вида, за этим грамматическим ярлыком); (ii) имеется некоторый фрагмент глагольной лексики, в котором глаголы легко образуют пары вида взрывать ~ взрываться, открывать ~ открываться; (iii) при этом многие другие русские глаголы стоят вне данной корреляции, характеризуясь либо только как возвратные (бояться, касаться, смеяться), либо только как невозвратные (принадлежать, нападать); (iv) часто отношения между возвратным и невозвратным глаголом сильно идиоматизированы, что нехарактерно для элементов словоизменительной парадигмы (возить ~ возиться, знать ~ знаться, мотать ~ мотаться, и мн. др.). Всё это указывает на словоклассифицирующую природу русского возвратного (или «медиального», см. подробнее Гл. 5) залога; подробнее об этой проблеме см. также Вимер 2006.

Классифицирующие категории, как показывает пример русского рода, чаще всего оказываются синтаксическими (см. подробнее Гл. 3, § 1). В случае же несинтаксической грамматической категории перед нами, скорее всего, переходный феномен, отражающий промежуточный этап эволюции словообразовательного значения в словоизменительное, первую ступень его грамматикализации (что вполне применимо и к русскому виду, и к русскому залогу).
Итак, внутри класса обязательных (грамматических) языковых значений, или граммем, мы различаем, с одной стороны, семантические и синтаксические граммемы и, с другой стороны, словоклассифицирующие и словоизменительные граммемы. Такое деление (наиболее полное обоснование которого дано в Зализняк 1967; ср. также Ревзина 1973) является достаточно распространенным (особенно в российской традиции), но отнюдь не единственным. Укажем основные содержательные и терминологические отличия от нашей классификации, встречающиеся в лингвистических работах.

С одной стороны, сам термин грамматические значения может применяться к несколько большему по объему классу значений, включая не только граммемы, но и дериватемы (т.е. практически термин «грамматический» употребляется в значении ‘нелексический’). Такое словоупотребление (характерное для англоязычной лингвистики и воспринятое в последних версиях морфологической теории И. А. Мельчука) как бы воспроизводит противопоставление «лексики» и «грамматики» (хотя даже и с этой точки зрения словообразование, как известно, частично относится к лексике). Однако недостаток его в том, что оно создает терминологический разрыв между понятиями «грамматическое значение» и «грамматическая категория» (за которым во всех случаях сохраняется его традиционное понимание): получается, что не всякое грамматическое значение в новом понимании может образовывать грамматическую категорию. Чтобы преодолеть этот разрыв, И. А. Мельчук предлагает называть обязательные грамматические значения словоизменительными (англ. inflectional) и говорить не о грамматических, а скорее о словоизменительных категориях (правда, по-прежнему состоящих из традиционных «граммем»15). Такое употребление более последовательно, но в этом случае страдает термин «словоизменительный», который начинает обозначать значение граммемы вообще, а не значение словоизменительной граммемы, как это было ему первоначально свойственно16. Приведем для наглядности таблицу, отражающую различия в употреблении основных грамматических терминов в «Курсе общей морфологии» и в настоящей книге, воспроизводящей более традиционный подход (совпадающие термины – такие как, например, «граммема» – не приводятся):




традиционная терминология

терминология И.А. Мельчука

нелексическое значение

грамматическое значение

грамматическое значение

словоизменительное значение

словоизменительное значение

?

словоклассифицирующее значение

?

Таким образом, видно, что, расширив объем понятий «грамматического» и «словоизменительного», И. А. Мельчук пожертвовал противопоставлением словоизменительных и словоклассифицирующих категорий.

Напомним также, что объем понятия «словоизменительный» несколько иной и в тех терминологических системах, которые, ближе следуя «фортунатовской» грамматической традиции, терминологически противопоставляют «словообразование» (= выражение дериватем), «формообразование» (= выражение синтаксических граммем) и «словоизменение» (= выражение семантических граммем): в этом случае словоизменительные значения, напротив, соотносятся не с более широким (как у И. А. Мельчука), а с более узким по сравнению с нашим классом значений – семантических грамматических значений. Из российских работ по морфологии такая система принята, например, в исследовании Кубрякова 1974 (ср. также Бондарко 1976).

Мы обсудили чисто терминологические различия в употреблении основных грамматических терминов. С другой стороны, существуют важные содержательные различия в их интерпретации, которые вытекают из иного понимания природы грамматических значений. Как правило, при альтернативных трактовках свойство обязательности не считается центральным свойством грамматических значений.

Существуют грамматические теории, которые вообще не считают проблему противопоставления словоизменительных и словообразовательных значений важной (а само это противопоставление – имеющим теоретический статус); такие теории (особенно типичные для раннего генеративизма) исходят из синтаксически ориентированных и «морфемоцентричных» моделей языка, в которых словоформы «собираются» из морфем приблизительно так же, как предложения «собираются» из словоформ; в таких моделях нет места понятию парадигмы, категории и многим другим из традиционного морфологического арсенала; фактически, нет места и понятию слова (ср. Selkirk 1982, Di Sciullo & Williams 1987, Lieber 1992 и др.).

С другой стороны, некоторые варианты генеративных моделей (в особенности, так называемая «расщепленная морфология» С. Андерсона) исходят из того, что граница между словоизменением и словообразованием существует и вполне отчетлива, но проводят ее не между обязательными и необязательными значениями, а между синтаксическими и несинтаксическими (морфологическими) значениями. Известна лаконичная формулировка Андерсона «inflectional morphology is what is relevant to the syntax» (S. Anderson 1982: 587), т.е. «словоизменительная морфология – это морфология, которая синтаксически релевантна»; при таком подходе приходится либо специально доказывать, что значения типа глагольного вида или числа существительного каким-то образом связаны с синтаксисом, либо исключать их из числа грамматических. Андерсон предпочитает идти по первому пути, ссылаясь, например, на то, что такие грамматические категории, как число, контролируют согласование и тем самым «синтаксически релевантны», но во многих случаях такая аргументация оказывается слишком искусственной и неубедительной. Трудно принимать всерьез и такие встречающиеся иногда «доказательства» синтаксического статуса глагольных категорий, как ссылки на то обстоятельство, что в ряде генеративных моделей языка им соответствует особый элемент синтаксической структуры – так называемая «функциональная проекция»; здесь проявляется прямолинейное, но весьма характерное для сторонников генеративной идеологии отождествление тех или иных эфемерных особенностей устройства их моделей языка и собственно фактов языка.

Напротив, многие сторонники «фортунатовской» школы (также ставившие знак равенства между грамматическими и синтаксическими значениями) шли по второму пути, считая, например, значение числа у русских существительных словообразовательным (ср. Аванесов & Сидоров 1945: 70, Булатова 1983 и др.). Но и такая трактовка во многом уязвима – см., например, ее критический разбор в Зализняк 1967: 55-57 и Булыгина 1980. Исключение несинтаксических значений из числа грамматических, может быть, и дает возможность провести более жесткую и однозначную границу, но существенно обедняет реальную картину; «синтаксическая» модель грамматики оказывается, в конечном счете, слишком приблизительной и схематической. Не случайно в более поздней статье (Bickel & Nichols 2007: 169) на ту же тему, что и у Андерсона, была принята гораздо более расплывчатая формулировка, согласно которой словоизменительные морфологические категории «систематически отражают грамматический контекст» (are regularly responsive to the grammatical environment in which they are expressed). Эту формулировку трудно считать удачной (поскольку под словами regularly responsive можно подразумевать практически всё что угодно), но характерен проявляющийся в ней отказ от критерия «синтаксической релевантности» как слишком узкого.

Если многие формальные теории исходят из ненужности различения грамматических и неграмматических значений, то многие когнитивные и функциональные теории исходят из невозможности их различения. В их аргументации (укажем прежде всего такие работы, как Dressler 1989, Plank 1994, Aikhenvald 2007; ср. также Перцов 1996a, 2001) центральную роль играет отсутствие жесткой границы между семантическими граммемами и дериватемами, а также трудность применения критерия обязательности во многих «спорных» ситуациях (мы специально рассмотрим такие случаи ниже). Сторонники этого направления отрицают ведущую роль обязательности при определении грамматического значения и вместо одной обязательности предлагают использовать целый набор признаков, позволяющих упорядочить языковые значения на «шкале грамматичности»; соответственно, в рамках такой системы взглядов необязательное значение вполне может быть признано словоизменительным, если оно удовлетворяет каким-то другим критериям (например, является регулярным, не меняет части речи, не идиоматично, его показатель содержит фонемы или вызывает чередования, характерные для других грамматических показателей данного языка, и т.д., и т.п.). Слабые стороны такого подхода в принципе те же, что и у любого построения, использующего многофакторный анализ: предложенные критерии очевидным образом нуждаются в ранжировании («более важные» – «менее важные»), а это трудно сделать единственным образом; кроме того, применение разных критериев к одному и тому же «тестируемому» значению часто дает противоположные результаты (что если, например, некоторое значение регулярно и не меняет части речи, но его показатель вызывает нетипичные чередования?), и необходимо разрабатывать специальные процедуры принятия решения для всех таких случаев. Сложные формальные механизмы, предлагаемые в некоторых современных теориях (таких, как, например, теория оптимальности) сами по себе не могут решить эту проблему, так как результат работы этих механизмов в сильной степени зависит от способов представления исходных данных, а этот способ определяется исследователем; возникает известный эффект «доказательства доказанного».


Как читатель, вероятно, уже почувствовал, практически во всех перечисленных теориях есть доля истины: они опираются на те свойства грамматических значений, которые им действительно присущи (или могут быть присущи в языках определенного типа). Грамматические значения встречаются не во всех языках мира, причем граница между граммемами и дериватемами действительно ни в одном языке не является жесткой (а в некоторых языках особенно размыта); с другой стороны, наиболее типичные граммемы (хотя и не все!) действительно в сильной степени связаны с выражением синтаксических отношений. Тем не менее, мы полагаем, что опора на свойство обязательности позволяет понять более фундаментальные особенности функционирования языковых систем и, с другой стороны, дает в распоряжение исследователя достаточно гибкий понятийный аппарат. В то же время, существуют такие области, в которых использовать понятие обязательности особенно сложно; на факты такого рода критики теории обязательности чаще всего ссылаются. Ниже мы, как и обещали, кратко рассмотрим наиболее типичные случаи.

§ 3. Разбор некоторых трудных случаев: «грамматическая периферия»


В самом начале данной главы мы отмечали, что в основе нашего понимания грамматического значения лежит представление о градуальном характере грамматичности. Это представление опирается на аргументы прежде всего диахронического порядка. В истории языков грамматические категории не возникают внезапно; они являются результатом длительной эволюции исходно различных языковых элементов, постепенно начинающих образовывать некоторые «обязательные конфигурации» (которые с течением времени могут измениться или распасться). Именно поэтому грамматические категории не являются жестко заданными и неизменными логическими структурами; по этой же причине в языках мира безусловно возможны «более грамматические» и «менее грамматические» явления. Компактное множество взаимоисключающих и обязательных морфологических показателей, образующих парадигму с ясной структурой – идеальный случай «прототипической» грамматической категории17; но наряду с такими случаями в языках имеется и целый ряд других более маргинальных образований. Мы рассмотрим некоторые наиболее важные отклонения от «прототипической» грамматической категории (так сказать, явления «грамматической периферии»); к их числу относятся:


  • неморфологически выражаемые грамматические значения;

  • регулярные, но необязательные морфологические значения («квазиграммемы»);

  • случаи импликативной реализации граммем;

  • ограниченно (или частично) обязательные значения.

3.1. Неморфологически выражаемые грамматические значения


Как уже отмечалось выше, процедура установления обязательного характера произвольного значения является наиболее простой в том случае, когда это значение является морфологическим (т.е., грубо говоря, когда оно выражается некоторым аффиксом в составе словоформы). Аффикс в составе словоформы, как правило, занимает определенную позицию; аффиксы, исключающие друг друга в одной и той же позиции, легко объединяются в парадигму. Таким образом, сама жесткость морфологической структуры словоформы способствуют появлению обязательных категорий.

Все эти благоприятные условия отсутствуют, если мы имеем дело с неморфологическим грамматическим показателем (типа вспомогательного глагола или частицы). Предположим, мы имеем дело с сочетанием двух глаголов – основного и «вспомогательного». Чему может быть противопоставлено значение, выражаемое вспомогательным глаголом? Значению, выражаемому другим вспомогательным глаголом? Другим аффиксом? Вместо компактного, ограниченного и жестко структурированного пространства словоформы, мы вынуждены перенести поиски обязательной категории на гораздо более зыбкую почву глагольной синтагмы или даже предложения в целом. Эта проблема известна в лингвистике, с одной стороны, как проблема так называемых «категорий предложения»18 и, с другой стороны, как проблема «аналитических форм» (напомним, что «аналитическим» принято называть неморфологическое выражение грамматического значения, см. § 2).


Существует и иное, расширенное употребление термина «аналитический» – фактически, просто в значении «неморфологический»; так, иногда говорят, что конструкция оказать помощь – это аналитический эквивалент глагола помочь. Ниже мы будем придерживаться только более узкого понимания этого термина, при котором аналитизм является характеристикой способа выражения именно грамматических значений.
Аналитический показатель граммемы относительно легко выделяется только в том случае, если какие-то другие граммемы данной категории имеют морфологическое выражение (ср. аналитический показатель будущего времени в русском языке, аналитический показатель перфекта в английском, и т.п.); этот принцип иногда называется «критерием Смирницкого» (см. Смирницкий 1956 и 1959: 62-85; ср. также Арутюнова 1965, Храковский 1965 и Мельчук 1997: 334-339). Однако существование полностью аналитической парадигмы (в которой были бы противопоставлены друг другу несколько взаимоисключающих аналитических показателей) более проблематично, хотя, по-видимому, в таких языках как хауса, волоф (в Западной Африке) или самоа (в Полинезии) глагольные и именные парадигмы, если они существуют, являются именно аналитическими. С другой стороны, одиночный неморфологический показатель, явным образом не противопоставленный никаким другим, никогда не может рассматриваться как грамматический – даже если он выражает потенциально грамматическое значение (типа многократности или длительности, отрицания или вопроса, возможности или желания, и т.п.); в некоторых из таких случаев речь может идти о «квазиграммемах» (см. ниже, раздел 3.2).
В качестве примера языка с последовательно аналитической грамматикой рассмотрим полинезийский язык самоа (ср. Mosel & Hovdhaugen 1992). Все словоизменительные категории имени и глагола в самоа являются аналитическими (сравнительно немногочисленными аффиксами выражаются только словообразовательные значения). Так, каждая глагольная основа в предложении сопровождается одной «частицей» из определенного фиксированного набора (около десяти); эти частицы не сочетаются друг с другом в одном предложении и выражают значения вида, времени и наклонения (в семантическом отношении вполне типичные для многих глагольных систем языков мира): ср. ‘ua перфект, прош.длит, e хабитуалис, ‘a буд, ‘ia конъюнктив и т.п. (имена граммем условные и отражают только их базовые употребления). Существенно, что при глаголе может и не употребляться никакой частицы, но такая ситуация возможна только в строго определенном числе случаев и отсутствие частицы передает строго определенные значения (например, повелительного наклонения); тем самым, имеются все основания говорить о существовании дополнительно одного или нескольких нулевых аналитических показателей в глагольной системе самоа. Такая «безупречная» с теоретической точки зрения аналитическая парадигма – сравнительно редкое явление. Важно, тем не менее, подчеркнуть, что, вопреки традиционной «морфологически ориентированной» точке зрения19, полностью аналитические парадигмы вполне возможны.

Разумеется, более типичной является ситуация, когда аналитические и синтетические формы в языке сосуществуют, причем соответствие между типом грамматического значения и степенью морфологичности его выражения далеко не случайно. Так, формы прогрессива, перфекта или будущего времени гораздо чаще являются аналитическими, чем формы аориста или имперфекта (об этих терминах см. Гл. 7, 1.4). Большим количеством слабо грамматикализованных аналитических форм-«сателлитов» (при чётко выделимом «синтетическом ядре») в глагольной парадигме отличаются иберо-романские, индоарийские, тюркские, дравидийские языки.

Следует также иметь в виду, что в некоторых языках (все или почти все) грамматические категории глагола выражаются аналитически, но при этом кумулятивно: иначе говоря, в предложении употребляется особая лексема (словоформа или клитика), представляющая собой морфологически не членимую глагольную флексию. Такие явления встречаются в некоторых иранских, кушитских, австралийских языках. В описаниях кушитских языков аналитические глагольные показатели обычно называются «индикаторами» (или «селекторами»; ср. Mous 2006), в описаниях австралийских языков – «катализаторами».

Еще одна разновидность аналитической глагольной системы возникает в языках, в которых аналитические показатели глагольных категорий в ходе исторической эволюции образуют единый комплекс с личными местоимениями (наподобие английских единиц типа Ill или hes, но с гораздо большей степенью слитности, вплоть до полной фузии и кумуляции). Таким образом в языке может возникать несколько серий приглагольных личных местоимений, противопоставленных по наборам глагольных граммем, кумулятивно выражаемых вместе с местоименным показателем. Это явление особенно характерно для части языков Западной Африки (южных манде, атлантических и др.).

Именные категории выражаются аналитическими показателями реже, но в австронезийских языках (и особенно в языках Океании) принято выделять аналитические показатели падежа (включая особый показатель номинатива или абсолютива!) и числа (о последних см. специальное исследование Dryer 1989).

Напомним, наконец, и о такой разновидности аналитического выражения грамматических значений, как случай «скрытых категорий» (см. также выше, 1.3 и Гл. 3, 1.2), которые не выражаются непосредственно при лексеме-носителе грамматического значения, а только при единицах, согласующихся со словоформами этой лексемы. Так устроено, например, выражение рода и числа существительных во французском языке (в подавляющем большинстве случаев) или выражение числа и падежа существительных у обширных классов слов в немецком языке. Как мы уже отмечали в разделе 1.3, тенденции к проявлению аналитизма такого типа имеются и в русском языке, в глагольной и особенно в именной сфере. Действительно, в качестве искусственной иллюстрации масштабов данного явления можно составить целое русское предложение, в котором ни одна из словоформ не будет обладать какими бы то ни было морфологическими показателями грамматических категорий, например: А кенгуру к бюро скок, досье хвать, в метро шмыг – и хоть бы хны! Это предложение напоминает по своей структуре тексты изолирующих языков, но стоит добавить в него хотя бы согласуемые прилагательные или местоимения, как картина меняется, и «скрытые категории» начинают выражаться, ср.: наши кенгуру к дальнему бюро скок, оба досье хвать… и т.п.


Лингвисты неоднократно обращали внимание на связь обязательности с морфологическим выражением граммемы (ср. Гринберг 1960, Bybee & Dahl 1989, Маслова 1994); в работе Bybee & Dahl 1989 даже утверждается, что для неморфологических показателей признак обязательности в большинстве случаев нерелевантен (это утверждение, по-видимому, всё же является слишком сильным, но по крайней мере применительно к «одиночным» неморфологическим показателям оно может быть верным). С другой стороны, исследователи, работающие в рамках «теории грамматикализации» (см. Гл. 2, 1.2), часто фактически отождествляют (сознательно или имплицитно) грамматикализацию и морфологизацию; ср. в особенности Lehmann 1982, Croft 1990 и Bybee et al. 1994.

Действительно, морфологическое выражение грамматического значения – закономерный результат его эволюции по пути грамматикализации; собственно, существование таких единиц языка, как слова (т.е. жесткие комплексы корневых и аффиксальных морфем), во многом и объясняется существованием грамматическим морфем, которые не нуждаются в синтаксической самостоятельности и сливаются в единый комплекс со своим именным или глагольным модификатором. Однако на начальных этапах своего существования в языке грамматические показатели еще являются самостоятельными словоформами; морфологический статус они приобретают постепенно, через стадию клитик и других промежуточных образований (см. Плунгян 2000: 18-35). Для грамматической семантики аналитические грамматические показатели не представляют существенной проблемы: любое грамматическое значение может выражаться как аналитически, там и морфологически, т.е. внутрисловно, аналитическое выражение лишь свидетельствует, как правило, о более поздней грамматикализации соответствующего показателя. Следует лишь помнить о том, что морфологический (аффиксальный) статус и грамматичность – свойства близкие и частично коррелирующие, но, в общем случае, независимые. Гораздо большую проблему аналитические показатели создают для универсальных синтаксических теорий структуры предложения, так как сама возможность аналитического выражения некоторого значения в части языков, как правило, приводит к необходимости трактовать показатель этого значения то как отдельный элемент синтаксической структуры, то как часть слова, «невидимую» для синтаксиса (и к тому же учитывать множество пограничных и переходных явлений).


3.2. «Квазиграммемы»


Следующий «камень преткновения» в концепции грамматического как обязательного – необязательные, но регулярно выражаемые значения. Это самый близкий к грамматическим класс значений, который как с формальной, так и с содержательной точки зрения часто с трудом от них отличим (особенно в тех языках, где такие значения многочисленны). С диахронической точки зрения такие значения, бесспорно, являются этапом, непосредственно предшествующим образованию полноценных грамматических категорий: это как бы уже полностью сформировавшиеся граммемы, но еще не «собранные» в категории. И. А. Мельчук недавно предложил для таких значений термин «квазиграммема» (ср. Мельчук 1997: 286-288 et passim; ср. также Перцов 1996a, 2001); подчеркнем, что в плане языковой эволюции квазиграммема – это не столько «вырожденная» (Мельчук 1997: 251), сколько именно еще «не рожденная» граммема.

В концепции И. А. Мельчука понятие квазиграммемы не играет существенной роли и является относительно поздней маргинальной «поправкой» к общей теоретической схеме: И. А. Мельчук, с одной стороны, предлагает считать граммемами обязательные значения, но, с другой стороны, указывает, что квазиграммемы также «принадлежат к словоизменению» и вообще в теоретических рассуждениях должны отождествляться с граммемами «везде, где это не приводит к противоречиям» (Мельчук 1997: 288). При таком двойственном подходе остается неясным, входит или всё же в конечном счете не входит обязательность в определение «словоизменительного значения». Н. В. Перцов устраняет это противоречие, эксплицитно отказываясь от критерия обязательности и предлагая при проведении границы между словообразованием и словоизменением опираться на многофакторный анализ в духе Дресслера и Планка (о котором см. выше); тем самым, для Н. В. Перцова понятие квазиграммемы оказывается одним из центральных понятий грамматической теории.


Из сказанного ясно, что основной особенностью квазиграммем является их «одиночный» характер: они не формируют категории и образуют привативные, а не эквиполентные оппозиции.

Почему же возникает потребность в таком промежуточном понятии? Почему нельзя просто отнести случаи регулярно выражаемых необязательных значений к словообразованию? По-видимому, можно указать две причины этого. Во-первых, существует представление о словообразовании как об области относительно (или преимущественно) нерегулярных явлений, отражаемых в словаре, а не в грамматике языка; во-вторых, некоторые из тех значений, которые выражаются квазиграммемами, содержательно слишком мало похожи на канонические словообразовательные значения (тяготея к области «сильных» граммем из деривационно-грамматического континуума).



Рассмотрим эти соображения по очереди. Представление о словообразовании как о нерегулярном, «словарном» явлении основано преимущественно на флективных языках классического индоевропейского типа, где словообразование и словоизменение противопоставлены достаточно отчетливо и переходная зона между ними практически отсутствует. Материал таких языков позволяет отождествлять два, вообще говоря, абсолютно разных свойства: привативный характер оппозиции между исходным и производным элементом и семантическую непредсказуемость производного элемента. Действительно, обычно при характеристике словообразования индоевропейского типа исследователи настаивают на том, что словообразовательные показатели «создают новые лексические единицы», т.е. прежде всего пополняют словарь данного языка; в неявном виде это утверждение означает, что производная единица имеет многообразные и нетривиальные семантические отличия от исходной, т.е. для нее необходимо, на более техническом языке, заводить «новую словарную статью». Всякий раз, когда сторонники такой точки зрения имеют дело с неидиоматичными производными единицами, которые можно описывать «в той же словарной статье», что и производное слово, они склонны объявлять эти единицы элементами словоизменительной парадигмы – просто потому, что с неидиоматичным, «автоматическим» словообразованием (таким же или почти таким же, как словоизменение) они никогда не сталкивались.
В действительности, даже в индоевропейских языках отдельные примеры регулярного словообразования имеются; часто грамматическая традиция «маскирует» их под словоизменение (как это имело место в случае с причастиями, рассмотренном выше). Подобно тому, как по степени членимости словоформы в языке образуют континуум (от формантов до морфоидов, ср. Плунгян 2000: 32-35), так и по степени идиоматичности словообразование любого языка колеблется между полностью или почти полностью идиоматичным и полностью или почти полностью регулярным; если идиоматичное словообразование следует описывать в словаре (поскольку значение слов типа утренник не может быть получено ни по каким общим правилам), то регулярное словообразование можно описывать в грамматике (ср. Мельчук 1990), но от этого оно еще не становится автоматически словоизменением.
Между тем, существует значительное количество языков (алтайские, уральские, дравидийские, баскский, кечуа и мн. др.20), в которых деривационные морфемы многочисленны, регулярны и неидиоматичны; например, показатель агентивности или каузативности может в таких языках свободно присоединяться к любой глагольной основе (если это допускается ее семантикой). Очевидным образом, слова, содержащие такие морфемы, не должны описываться «отдельной словарной статьей» – соответствующие аффиксы должны просто перечисляться в грамматике, с указанием их структурных и семантических характеристик, необходимых для построения правильных словоформ с этими аффиксами. Вместе с тем, если регулярные аффиксы выражают типичные словообразовательные значения, то неясно, почему, собственно, их нельзя считать словообразовательными. Значительное количество «квазиграмматических» показателей, упоминаемых в лингвистических работах, вполне допускает такую интерпретацию. В частности, вполне обычными регулярными дериватемами являются венгерский потенциалис (с суффиксом -hAt-) и японский дезидератив (с суффиксом -ta-), которые в Мельчук 1997: 287 приводятся в качестве примеров квазиграммем (последний к тому же меняет часть речи исходной лексемы, поскольку, присоединяясь к глаголам, образует прилагательные).

Материал агглютинативных языков еще раз убеждает в том, что в общем случае регулярность и обязательность – совершенно независимые свойства (напомним, что мы уже обсуждали другой аспект этой проблемы в связи со словоклассифицирующими – т.е. обязательными, но не регулярными категориями в § 2). Степень регулярности некоторого значения определяет лишь технику его описания (в словаре vs. в грамматике), тогда как обязательность значения определяет, выступает ли оно как элемент некоторой навязываемой говорящему категории или свободно выражается в соответствии с коммуникативным замыслом говорящего. Регулярность – чисто формальное свойство; обязательность же в конечном счете отражает способ концептуализации действительности в данном языке.

Более сложная ситуация возникает в том случае, когда регулярным, но не обязательным оказывается значение из зоны «сильных» граммем. Соответствующие значения выражаются в языках мира либо аффиксами – и тогда они должны образовывать грамматические категории, либо корнями (т.е. клитиками или автономными словоформами) – и тогда, если они не образуют аналитической парадигмы, то они являются просто частью лексики данного языка и должны быть описаны в словаре (как предлоги, местоимения, союзы и подобные «служебные» в широком смысле элементы). Единственным конфликтным случаем здесь был бы тот, если бы в языке обнаружился хотя и аффиксальный, но не обязательный носитель «сильного» грамматического значения. С нашей точки зрения, такая ситуация в естественных языках всё же крайне редка (если вообще возможна); для большинства примеров, которые обсуждаются в литературе, обычно существует альтернативная морфологическая интерпретация. Этот вопрос нуждается в дальнейшем изучении.
Так, есть гораздо больше оснований считать английский посессивный показатель ’s (оформляющий как имена, так и именные синтагмы типа the king of Englands daughter) клитикой (а не «мигрирующим суффиксом», как предлагается в Мельчук 1997: 287); с этой точки зрения предпочтительнее и трактовка русского -ка (в сочетаниях типа сядь-ка, а ну-ка сядь, пусть-ка он сядет) как слабоотделимой клитики (а не суффикса, как предлагается в Перцов 1996b). С другой стороны, утверждения о необязательности, например, показателей падежа или числа существительных в тюркских или иранских языках, которые часто можно встретить в литературе (ср. Гузев & Насилов 1981, Касевич 1988: 180-181, Яхонтов 1991 и др.), скорее всего, основаны на фактах иного рода: в действительности в таких случаях речь должна идти не о необязательности этих показателей, а об их импликативной реализации (см. непосредственно ниже).

3.3. Импликативная реализация граммем


Обязательность грамматической категории G1 (для элементов из класса K) предполагает такую ситуацию, когда какая-то одна из граммем G1 выражена при всех случаях употребления соответствующего элемента из K («носителя категории») в тексте. Между тем, существуют случаи (именно они и будут предметом обсуждения в этом и частично в следующем разделе), когда грамматическую категорию считают обязательной несмотря на то, что в ряде контекстов никакая из ее граммем не выражена при носителе категории.

Один из таких случаев (который мы предлагаем называть «импликативной реализацией» грамматической категории) состоит в том, что в «спорных контекстах» употребление граммем категории G1 запрещено: оно блокируется граммемами некоторой другой грамматической категории G2. Так, в русских глагольных словоформах в принципе различается либо лицо/число, либо род/число подлежащего; лицо (но не род) различается в формах презенса (я приду, он / она придёт); род (но не лицо) различаются в формах прошедшего времени (я / ты пришёл / пришла, он пришёл, она пришла). При буквальном понимании терминов, и род, и лицо для русского глагола окажутся не обязательны; но мы видим, что невозможность выразить эти значения всякий раз, так сказать, вынужденная: обе грамматические категории (вообще говоря, безусловно совместимые и друг с другом и с разными граммемами времени – достаточно вспомнить, например, ситуацию в классическом арабском) оказываются в данном случае подчинены выражению категории времени: презенс блокирует выражение рода, прошедшее время – выражение лица. Сходным образом, в литовском языке число подлежащего не различается в глагольных формах 3-го лица (всегда различаясь в формах 1-го и 2-го лица): граммема ‘3 лицо’ блокирует грамматическую категорию числа (в литовском языке эта зависимость имеет место во всей глагольной парадигме). Наличие одной категории (или граммемы) тем самым имплицирует отсутствие другой – отсюда и название «импликативная реализация» для этого класса случаев. В силу специального соглашения допустимо считать, что невозможность выразить грамматическую категорию G1, так сказать, из-за «капризов» другой грамматической категории G2 не влияет на решение относительно обязательности G1 (ср. формулировку Е. С. Масловой [1994: 49]: «выражение данного значения либо обязательно, либо невозможно»).

По-видимому, ситуация именно такого рода наблюдается в тех тюркских, иранских и др. языках, про которые утверждается, что категория числа или падежа в них необязательна. Это утверждение делается на основе того факта, что форма единственного числа и/или именительного падежа (не имеющая специальных показателей) может употребляться в контекстах, которые явным образом подразумевают семантику множественности и/или требуют косвенного падежа. Иными словами, налицо как будто бы привативная оппозиция между «маркированной» и «нулевой» формой.

В действительности, правила употребления этой «нулевой» формы несколько сложнее. Если в одних случаях она может выражать именительный падеж единственного числа, то в других случаях выбор этой формы никак не зависит от факторов, определяющих употребление падежно-числовых граммем. Однако оказывается, что в этих случаях выбор нулевой формы определяется другим фактором – она выражает граммему ‘нереферентность’ категории детерминации (т.е., грубо говоря, не соотносится ни с каким конкретным объектом; подробнее о правилах употребления таких форм см., например, von Heusinger & Kornfilt 2005, Johanson 2006, Муравьёва 2008, о граммемах детерминации – Гл. 4, § 2). Нереферентность блокирует выражение падежно-числовых граммем, а это позволяет считать значения числа и падежа по-прежнему обязательными, т.е. нормальными граммемами (хотя и со специфическими правилами употребления), а не «квазиграммемами».

Таким образом, если вполне можно согласиться с тем, что – на уровне описания – «в турецком языке отсутствие аффикса множественного числа не обязательно означает единичность, существительное без показателя падежа употребляется и как подлежащее, и как дополнение, и как определение» (Яхонтов 1991: 105), то из этого факта, как представляется, еще не следует делать поспешного вывода о том, что это отсутствие аффикса не имеет «определенного значения» (ibidem); просто оно может выражать граммему другой категории и в силу этого оказывается не в состоянии обслуживать свои «законные» значения.
Подчеркнем, что «импликативная реализация» усматривается прежде всего там, где две конфликтующие грамматические категории могли бы быть совместимы. Когда И. А. Мельчук говорит о «неглобальном характере» грамматических категорий (Мельчук 1997: 252-253), он приводит отчасти близкие, но на самом деле не вполне тождественные примеры. Так, неразличение форм времени в императиве – универсальная характеристика глагольных систем (подробнее см. в разделе о наклонении, Гл. 7, § 2); императив всегда соотносится с неактуальной ситуацией, поэтому граммемы времени и не должны сочетаться с формами императива (скорее, их можно пытаться объединить в рамках единой грамматической категории). Существенно, однако, что при любом подходе к этой проблеме взаимодействие грамматических категорий друг с другом – важный дополнительный фактор, влияющий на способ описания самых основных понятий. К сожалению, этот фактор нередко недооценивается, и в целом проблема взаимодействия категорий является одной из наименее разработанных в теории грамматики (интересные попытки по-разному поставить и решить эту проблему можно найти, например, в статьях Ревзина 1973, Храковский 1990 и 1996a, Aikhenvald & Dixon 1998a).

3.4. Феномен «частичной обязательности»


Если обязательность понимается как градуальное свойство, то, следовательно, должны существовать примеры «более обязательных» и «менее обязательных» значений. Мы можем указать по крайней мере два класса таких случаев (практически не связанных друг с другом); возможно, существуют и другие.

Первый случай касается существования таких семантических элементов, которые хотя и являются в полном смысле слова обязательными, но выступают в этой роли по отношению к очень узкому классу лексем. Это скорее обязательность внутри лексики языка, которая не имеет отношения ни к грамматике, ни к морфологии, и тем не менее механизмы ее проявления точно те же, что и для грамматической обязательности. Приведем сначала искусственный пример. Пусть в некотором языке необходимо выразить смысл ‘нож’ ( ‘инструмент, предназначенный для того, чтобы резать твердые объекты’). Вполне вероятна такая ситуация, что «в чистом виде» данный смысл выразить в данном языке будет невозможно: для понятия «нож вообще» в нем просто не найдется подходящей лексемы. Зато будет существовать множество других лексем, выражающих, помимо смысла ‘нож’, другие семантические элементы, например: ‘нож с большим плоским лезвием’, ‘нож с узким зазубренным лезвием’, ‘нож, используемый женщинами для чистки рыбы’, ‘нож, используемый для разделки мяса’, ‘нож, служащий боевым оружием’, ‘священный нож, используемый жрецами в специальных обрядах’, и т.д., и т.п. Это положение дел очень напоминает грамматическую категорию: выбор в процессе коммуникации смысла ‘нож’ «навязывает» говорящему необходимость определенных семантических приращений, причем эти приращения выбираются из небольшого списка взаимоисключающих элементов, образующих в данном языке «категорию» (если принять, что нож, используемый жрецами, уже не может иметь плоского лезвия, не может употребляться для чистки рыбы, и т.д., и т.п.: здесь, как это и характерно для естественно-языковой логики, для описания каждой конкретной разновидности ножа выбираются логически не исключающие друг друга, но реально оказывающиеся несовместимыми признаки). Собственно, отличие от грамматической категории здесь только в том, что «носители категории» образуют очень ограниченное множество, а в семиотическом отношении эта категория структурирована несколько хуже. Данное явление иногда называется «лексической обязательностью» (см. Апресян 1980: 17-19; ср. также интересный разбор конкретного материала русского и французского языков в Гак 1989); оно, так же, как и грамматическая обязательность, имеет прямое отношение к концептуализации мира в языке – в данном случае, в области лексической номинации. Лексическая обязательность особенно характерна для определенных областей лексики с относительно дискретной концептуальной структурой – таких, как глаголы движения, имена родства, цветообозначения, и т.п. (не случайно все эти области лексики служили излюбленным полигоном для ранних структуралистских теорий значения типа компонентного анализа или анализа по «дифференциальным признакам», равным образом применявшегося как к лексике, так и к грамматике).


Так, в области терминов родства во многих языках не существует обозначения для смысла ‘брат’ – имеются только лексемы ‘старший брат’ и ‘младший брат’; с другой стороны, и в языках типа русского нет обобщающей лексемы для обозначения смысла ‘ребенок тех же родителей’ (по-русски следует обязательно уточнить пол, т.е. сказать либо брат, либо сестра; в других языках, однако, такая лексема имеется, ср., например, англ. sibling или нем. Geschwister). В русском языке также нет обобщающей лексемы для обозначения родственника по браку, т.е. любого из кровных родственников супруга или любого из супругов кровного родственника (ср. франц. beau-parent, англ. in-law relative); для выражения этого смысла говорящий по-русски обязан осуществить дополнительный выбор на основе достаточно сложного набора параметров – ср. шурин, свояченица, деверь, золовка, свёкор, свекровь, тесть, тёща и т.п. Правда, в языке современных городских жителей большинство этих слов уже перестает употребляться и их значение постепенно забывается21, но и новых слов с более общим значением пока не возникает – распространение получают описательные обозначения типа жена брата.
Второй класс случаев касается «настоящих» грамматических показателей, которые, однако, в отличие от обычных граммем, в определенных контекстах не употребляются – т.е. существуют такие контексты, в которых ни одна из граммем соответствующей категории невозможна, а нужный смысл выражается другими средствами. Хорошим примером являются правила употребления показателей детерминации в английском языке: ни имена собственные, ни указательные и притяжательные местоимения, ни посессивные синтагмы вида Xs Y не допускают употребления определенного артикля; между тем, все такие контексты считаются определенными, ср. [*the] my house ‘мой дом’, [*the] this house ‘этот дом’, [*the] John ‘Джон’, [*the] Johns house ‘дом Джона’, и т.п. Значение определенности в них один раз уже выражено, и дублирование этого значения граммемой не допускается (хотя в нормальном случае граммемы – как раз в силу свойства обязательности – легко дублируют те лексические значения, которые могут быть выражены в контексте). Данное ограничение не универсально, хотя и нередко: существуют языки (итальянский, новогреческий, армянский, иврит и др.), в которых показатель определенности может или даже должен употребляться во всех или некоторых из приведенных контекстов. В статье Даниэль & Плунгян 1996 данное явление было названо «контекстной вытеснимостью» грамматического показателя. Другой характерный пример «контекстной вытеснимости» – невозможность в некоторых языках употребить показатель грамматического времени в контексте обстоятельств времени типа ‘завтра’ или ‘сейчас’, эксплицитно задающих временную рамку высказывания.

Во всех рассмотренных случаях лексические показатели как бы вторгаются в парадигму, образуемую граммемами, принимая на себя функции соответствующих по смыслу граммем. С одной стороны, здесь налицо отступление от принципа обязательности; но, с другой стороны, семантическая обязательность соответствующей категории всё же соблюдается, хотя эта категория и выражается «незаконными» средствами.

Такая ситуация отчасти похожа на рассмотренную ранее «импликативную реализацию» грамматических категорий – с той, однако, разницей, что в примерах данной группы выражение грамматической категории блокируется не другими (и при этом случайными) грамматическими элементами, а лексическими элементами, причем именно теми, которые содержат смысл отсутствующей граммемы. Если «импликативная реализация» – своего рода внутрисистемный каприз грамматической сочетаемости, то «контекстная вытеснимость» – запрет на дублирование лексической информации грамматическими средствами. Но в некотором смысле и то, и другое явление представляют ограниченную, неполноценную обязательность, которая часто возникает на начальной стадии грамматикализации показателя (и может быть преодолена в процессе языковой эволюции).



Ключевые понятия


Грамматические и неграмматические (= лексические и словообразовательные) морфологические значения. Различные подходы к определению грамматических значений. Обязательность как основное свойство грамматических значений; градуальный характер обязательности.

Обязательность как «грамматическая анкета», от ответа на вопросы которой говорящий не может уклониться. Грамматическая категория как множество взаимоисключающих значений («граммем»), обязательных при некотором классе словоформ. Эквиполентность (непривативность) грамматических оппозиций. Грамматические категории и «наивная картина мира»; особенности организации грамматических систем как основной источник языкового разнообразия.

Основа и флексия. Парадигма как множество словоформ, различающихся флексиями. Линейные и многомерные парадигмы. Линейность как следствие отсутствия свойства семантической однородности у элементов грамматической категории.

Лексема; словоформа, представляющая лексему. Классы парадигм со сходными свойствами: грамматический разряд и словоизменительный тип. Дефектные и неполные парадигмы. Парадигматический синкретизм.

Словообразовательные (= необязательные морфологические) значения как промежуточный класс между лексическими и грамматическими значениями. «Сильные» (= синтаксические, реляционные) граммемы, «семантические» граммемы и дериватемы. Изолирующие и аморфные языки. Регулярные необязательные (= продуктивные словообразовательные) и нерегулярные обязательные (= словоклассифицирующие грамматические) значения.

Понятие «грамматической периферии». Неморфологическое (аналитическое) выражение грамматических значений. Импликативная реализация граммем. Случаи ограниченной (частичной) обязательности: «лексическая обязательность» и «контекстная вытеснимость».


Библиографический комментарий

Классификация грамматических значений – одна из традиционных трудных проблем теории языка; различные подходы к решению этой проблемы излагаются, в частности, в Бондарко 1976, Булыгина 1980, Bybee 1985, S. Anderson 1985a, b, Thieroff 1994 и 1995, Corbett 1999, Stump 2005. О понятии обязательности, помимо классической статьи Якобсон 1959, см. также Гринберг 1960, Мельчук 1961 и 1997: 240-319, Зализняк 1967; современное состояние проблемы обсуждается в Маслова 1994, Перцов 2001, Сумбатова 2002, Князев 2007, Bickel & Nichols 2007.

Ранние работы, в которых с различных точек зрения рассматривается понятие парадигмы, включают Зализняк 1967, Matthews 1972, Ревзин 1973, Кубрякова 1974, Wurzel 1984 и Bybee 1985. Более современные подходы к теории парадигм представлены в Dressler et al. 1987, Carstairs 1987 и 1992, Plank (ed.) 1991, S. Anderson 1992, Aronoff 1994, Beard 1995, Lemaréchal 1998, Stump 2001, Blevins 2004 и др. (как можно видеть, в отечественной традиции эта проблематика почти не разрабатывалась).

О градуальном характере оппозиции между грамматическими и неграмматическими значениями см. прежде всего Bybee 1985 и Dahl 1985; в более общем плане эта проблема рассматривается, например, в Живов & Тимберлейк 1997, Taylor 2003, Апресян 2004.

Проблема аналитических форм в грамматике была рассмотрена в давнем (но по-прежнему представляющем известный интерес) сборнике Жирмунский & Суник (ред.) 1965 (ср. в особенности статьи Арутюнова 1965 и Храковский 1965); из исследований той же эпохи можно упомянуть монографию Tauli 1958. Из более новых работ (затрагивающих в том числе и семантические особенности аналитических категорий) см., например, мо­нографии Schwegler 1990 и Squartini 1998, а также Павлов 1998, Калинина 2004 и Сумбатова 2004.
Определенную помощь в первоначальной ориентации могут оказать также следующие статьи, включенные в ЛЭС22: «Категория», «Лексема», «Флексия» (Т. В. Булыгина и С. А. Крылов), «Словоизменение», «Словоформа» (А. А. Зализняк), «Парадигма», «Словообразование» (Е. С. Кубря­кова).



Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет