В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира


Часть II. Грамматические значения в языках мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет6/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28

Часть II. Грамматические значения в языках мира

Ниже будет представлен обзор основных групп значений, входящих в Универсальный грамматический набор, т.е. с достаточной частотой выступающих в составе грамматических категорий в тех или иных ареалах языков мира. При установлении того порядка (условного, как и всякий порядок), в котором рассматриваются грамматические элементы, мы руководствовались двумя типами различий, обсуждавшихся в Части I. С одной стороны, это различия между преимущественно синтаксическими (согласовательными и «реляционными») и преимущественно семантическими («ингерентными») элементами Универсального грамматического набора; с другой стороны, это различия между «номинантами» (элементами, тяготеющими к именной сфере) и «вербантами» (элементами, тяготеющими к глагольной сфере). Соответственно, мы начнем рассмотрение с более ограниченного и компактного множества синтаксических (согласовательного класса, изафета и падежа) и семантических (числа, детерминации и посессивности) номинантов, далее рассмотрим группы залоговых и дейктических значений, первые из которых имеют более синтаксический, а вторые – более семантический характер, но как те, так и другие могут в разной степени иметь отношение к элементам и глагольной, и именной сферы. Обзор завершается рассмотрением «ингерентных вербантов» – по-видимому, наиболее сложно устроенной группы аспектуально-модальных (и примыкающих к ним) значений, характеризующих семантику преимущественно глагольных единиц.



Глава 3. Основные синтаксические граммемы имени

§ 1. Согласовательный класс

1.1. Понятие согласования


Как показывает само название этой категории, согласовательный класс связан с морфологическим выражением согласования – одного из основных типов синтаксической связи. Более подробное обсуждение понятия согласования – задача курса общего синтаксиса; мы изложим ниже лишь тот теоретический минимум, без которого невозможно понимание морфологических фактов. Мы опираемся преимущественно на идеи, высказанные в работах Зализняк 1967: 62-88, Кибрик 1977a, Corbett 1990, 2006 и Мельчук 1993 (и частично используя также предложения, высказанные нами в статье Плунгян & Романова 1990).

Что в точности означает ситуация согласования? Предположим, у нас имеется словоформа x (выражающая граммему w грамматической категории W) и словоформа y (выражающая граммему z грамматической категории Z). Тогда можно говорить, что словоформа y согласуется со словоформой x (по грамматической категории W), если выбор граммемы z был определен граммемой w. Иначе говоря, согласование есть ситуация зависимости грамматической характеристики одной словоформы от грамматической характеристики другой словоформы: «согласуемая» словоформа (или «мишень» согласования, англ. target) получает некоторые свои граммемы не потому, что эти граммемы непосредственно выражают какой-то независимый смысл, а потому, что она просто подчиняется грамматическим требованиям «согласующей» словоформы (или «контролера» согласования)1. По лаконичной формулировке Г. Корбета, «Agreement in language occurs when grammatical information appears on a word which is not the source of that information» (Corbett 2006), т.е. «В языке имеет место согласование, если некоторая грамматическая информация выражается при том слове, которое не является источником этой информации». Категории W и Z называются сопряженными; показатель, выражающий граммему z, согласователем.


Данная формулировка была бы несколько проще, если бы мы говорили не о зависимости выбора одной граммемы от другой, а просто о дублировании грамматических характеристик словоформы-контролера согласуемой словоформой (так, согласование по падежу прилагательного с существительным можно считать повторением падежной граммемы существительного в составе прилагательного, и т.п.); иногда согласование именно таким образом и определяется. Даже если мы отвлечемся от очень непростого вопроса о том, действительно ли падеж существительного и прилагательного – это «одна и та же» категория, сведéние согласования к простому дублированию некорректно из-за наличия таких случаев, когда две «сопряженные» категории явным образом не имеют ничего общего. Например, в грузинском языке можно говорить о согласовании падежа существительного с временем глагола: переходный глагол-сказуемое в прошедшем времени требует эргативного падежа подлежащего (см. ниже, 2.2), в настоящем времени – номинативного падежа, и т.п.; трактовка таких случаев как управления требовала бы признать видовременные формы грузинского глагола относящимися к разным лексемам (наподобие форм залога).
Мишень и контролер согласования, как правило, являются элементами одного предложения (а в большинстве случаев – и одной синтагмы). Но синтаксические отношения между ними могут быть различны и, в общем случае, их тип (как и само наличие) для описания природы согласовательной связи не столь существенны. Так, контролером согласования не обязательно является синтаксически главная словоформа: если в синтагме бел-ые стены синтаксически зависимое прилагательное согласуется с синтаксически главным существительным, то в синтагме стены рухнул-и ситуация обратная: глагол, являющийся синтаксической вершиной, согласуется с подчиненным ему существительным (здесь и ниже, в примерах согласователь отделяется дефисом и при необходимости подчеркивается; контролер согласования при необходимости выделяется жирным шрифтом). Теоретически возможно и «взаимное» согласование: x согласуется с y по одной грамматической категории, в то время как y согласуется с x по другой грамматической категории (примеры таких конструкций приводятся в Кибрик 1977a). Более того, контролеров согласования у словоформы может быть и более одного – таков, например, известный случай полиперсонального согласования, когда глагольная словоформа согласуется по лицу (см. Гл. 6, 2.5) с субъектом, объектом и, возможно, еще какими-то аргументами глагола. С другой стороны, согласование возможно и в ситуации, когда между словоформами x и y вообще нет непосредственной синтаксической зависимости. Ср. известные примеры типа (1), где происходит согласование прилагательного с местоимением по числу и роду (не по падежу!), а также пример (2) из аварского языка, где наречия согласуются с существительными по роду (сходные явления засвидетельствованы и в некоторых языках банту).
(1) русский язык, «дистантное» согласование:

a. Я запомнил ее устал-ой

b. Я запомнил их устал-ыми
(2) аварский язык, «дистантное» согласование:

a. či hani-w / roq’o-w Xut’ana ‘мужчина остался здесь / дома’

мужчина здесь-1кл / дома-1кл остаться:прош

b. č:’užu hani-j / roq’o-j Xut’ana ‘женщина осталась здесь / дома’

женщина здесь-2кл / дома-2кл

c. či hani-w-e / roq’o-w-e ł:utana ‘мужчина побежал сюда / домой’

мужчина сюда-1кл / домой-1кл бежать:прош

d. č:’užu hani-j-e / roq’o-j-e ł:utana ‘женщина побежала сюда / домой’

женщина сюда-2кл / домой-2кл
Морфологически, контролерами согласования чаще всего выступают существительные и личные местоимения; соответственно, и согласование чаще всего происходит по таким типичным субстантивным категориям, как число и падеж или – в случае местоимений – лицо. Согласуемыми словами чаще всего выступают прилагательные и глаголы; примеры согласуемых наречий были приведены в (2). В некоторых чадских языках имеются даже согласуемые предлоги (т.е., например, предлог от в сочетаниях типа от мужчины и от женщины принимает в таких языках разную форму).
Отдельной проблемой является существование согласовательной связи между элементами, принадлежащими разным предложениям, как в примерах типа (3):

(3) Выходит Пётр. Его глаза сияют... (Ср.: Выходит Мария. Её глаза...)


Выбор притяжательного местоимения в (3), на первый взгляд, точно так же зависит от рода существительного-контролера, как это имеет место в случае обычного согласования. Тем не менее, в синтаксических теориях обычно принято усматривать здесь зависимость несколько иного рода. Синтаксически, его и Петр в (3) находятся в так называемом анафорическом отношении; правила, в соответствии с которыми производится выбор нужной грамматической формы анафорического слова, называются не правилами согласования, а правилами конгруэнтности (ср. Мельчук 1993). Механизмы согласования и конгруэнтности близки (в каких-то языках они могут и совпадать), но в общем случае они различаются. Правила конгруэнтности обычно являются более «гибкими»; они в большей степени ориентированы на семантику контролера, чем на его грамматические характеристики. Различия механизмов согласования и конгруэнтности в русском языке (типичные для многих языков мира) хорошо видны в следующем примере:
(4) Познакомьтесь, это наш новый дизайнер <??наша новая дизайнер>. Она <*он> прекрасный специалист, с лингвистическим образованием...
Женский род согласуемых словоформ в (4) недопустим, даже если говорящему точно известно, что речь идет о лице женского пола: лексема дизайнер в русском языке мужского рода. Зато правила конгруэнтности требуют обращения именно к реальному полу референта, и по отношению к женщине-дизайнеру в контексте (4) недопустим уже выбор местоимения мужского рода он. (Более подробный анализ русского материала см., например, в работе Копелиович 1989.)

Точно так же, в современных скандинавских языках различаются правила согласования (например, артикля с существительным) и правила анафорической замены существительного на местоимение 3-го лица. Согласовательных классов в скандинавских языках два (в датском и шведском) или три (в норвежском), с семантически слабо мотивированным распределением; зато выбор анафорического местоимения подчиняется более «прозрачным» в семантическом отношении правилам. Так например, в норвежском языке названия лиц мужского пола заменяются на местоимение han, названия лиц женского пола – на местоимение hun (независимо от их реального грамматического рода!), а все остальные существительные заменяются на местоимения den и det (распределенные уже в соответствии с их родом).

К конгруэнтности (а не к согласованию) имеют отношение и правила выбора вопросительных местоимений типа кто и что. В русском языке эти правила, например, требуют учета более тонких различий, чем грамматическое противопоставление одушевленности / неодушевленности; ср.: На что <??кого> ты ловишь рыбу – на червяка или муху?, где выбор падежного показателя существительного червяк однозначно определяется его грамматической одушевленностью, а выбор вопросительного местоимения более сложен и зависит от иных факторов (подробнее об этой проблеме см., в частности, Барулин 1980a).

Заметим, что существуют языки, практически или даже полностью лишенные согласования, но различающие несколько вопросительных или анафорических лексем, выбираемых в соответствии с правилами конгруэнтности: таково, например, противопоставление вопросительных местоимений в тюркских и уральских языках, анафорических местоимений he ~ she ~ it в английском (имеющее, как известно, достаточно нетривиальный характер), и т.п. Все эти факты свидетельствуют о том, что описание конгруэнтности целесообразно отделять от описания согласования; ниже мы будем говорить только о проблемах согласования в узком смысле.


1.2. Согласование и согласовательный класс


Полезно различать два типа согласования: «внутреннее» и «внешнее» (в Зализняк 1967 используются термины, соответственно, «словоизменительное» и «внесловоизменительное» согласование). Внутреннее согласование происходит по «собственной» словоизменительной категории словоформы-контролера (таково, например, согласование прилагательного или глагола с существительным по падежу или по числу). Внешнее согласование происходит по некоторой словоклассифицирующей категории. Собственно говоря, это и означает, что все множество лексем некоторого класса разбивается на непересекающиеся группы, такие что элементы одной группы требуют одинакового оформления согласуемых словоформ (разумеется, при условии совпадения всех прочих грамматических характеристик у контролеров). Так, в русском языке существительные стена и дверь будут принадлежать к одной группе (ср. эт-ой стене / двери), а существительные стена и старшина – к разным (ср. эт-ой стене vs. эт-ому старшине)2. Та грамматическая категория, граммемы которой определяют указанное разбиение, и называется согласовательным классом; в языке столько граммем согласовательного класса, сколько в нем таких различных групп. У категории согласовательного класса только одна формальная «задача»: обеспечить различие в согласовательном поведении между несколькими крупными группами лексем данного языка (о семантических особенностях этой категории мы поговорим чуть позже).
Термин «согласовательный класс» заимствован из описаний языков банту (к наиболее характерным особенностям грамматики которых эта категория принадлежит); в русской грамматической традиции его одним из первых использовал П. С. Кузнецов. Для описания согласовательной системы русского языка этот термин был впервые последовательно применен А. А. Зализняком (как обобщение категорий «род» и «одушевленность»); тем самым, в предлагаемой ниже системе понятий грамматический род существительных является частным случаем согласовательного класса (выделяемым на семантических основаниях – подробнее см. ниже).

Соотношение внутреннего и внешнего согласования определяется следующей интересной закономерностью: существуют языки, где есть внутреннее согласование, но нет внешнего (венгерский, грузинский и др.), однако если в языке есть внешнее согласование существительных по классу, то в нем обязательно есть и внутреннее (хотя бы согласование по числу; этот факт был отмечен еще Дж. Гринбергом, ср. универсалию № 36 в Гринберг 1966). Так, в венгерском языке, при полном отсутствии у существительных категории согласовательного класса, возможно согласование с ними по падежу ограниченного числа указательных местоимений, ср. (5):


(5) венгерский язык, согласование с существительным по падежу

a. указательные местоимения:



eb-ben az idő-ben ‘в это время’

этот-инэссив опр время-инэссив



ez-en a nap-on ‘в этот день’

этот-адэссив опр день-адэссив

b. обычные прилагательные:

zöld erdő-ben ‘в зеленом лесу’

зеленый лес-инэссив


В примере (5a) указательное местоимение ez (сопровождаемое определенным артиклем a/az) согласуется по падежу с существительными, в отличие от прилагательных (5b), которые в атрибутивной позиции являются в венгерском неизменяемыми.

Такая ситуация является сравнительно редкой; тем примечательней, что она оказывается засвидетельствована в искусственном языке эсперанто. По-видимому, его создатель Л. Заменгоф не решился ввести в язык слишком «иррациональную» категорию рода, но оставил полноценное «индоевропейское» согласование с существительными по числу и падежу для повышения синтаксической связности текста; получилась достаточно странная с типологической точки зрения комбинация, ср. (6):


(6) язык эсперанто, согласование прилагательных с существительными

ном.ед акк.ед акк.множ

‘мой брат’ mi-a frat-o mi-a-n frat-o-n mi-a-j-n frat-o-j-n

‘моя сестра’ mi-a fratin-o mi-a-n fratin-o-n mi-a-j-n fratin-o-j-n


Несмотря на то, что в языке эсперанто биологический пол выражается гораздо последовательнее, чем в естественных языках (ср., например, patro ‘отец’ ~ patr-in-o ‘мать’), в согласовательном отношении никакие существительные не различаются.
Для установления числа согласовательных классов в языке важную роль играет понятие согласовательной модели. Согласовательной моделью лексемы-контролера называется список всех морфологических показателей согласования («согласователей»), возможных у согласуемых с ней словоформ. Очевидно, что в языке типа эсперанто все существительные будут иметь одну и ту же согласовательную модель, а, например, русские лексемы стена и старшина будут иметь разные согласовательные модели (согласовательные модели считаются разными, если содержат хотя бы один несовпадающий элемент). Часто для определения числа согласовательных классов нет необходимости сравнивать действительно все согласователи – достаточно ограничиться определенным диагностическим набором (например, проверить словоформу глагола в повелительном наклонении и словоформу единственного числа притяжательного местоимения...). Для русских существительных (как показано, в частности, в Зализняк 1967) таким диагностическим набором являются согласователи форм прош.ед глаголов (или ном.ед прилагательных в полной или краткой форме) в совокупности с согласователями акк.множ прилагательных; первые указывают на различия по роду, вторые – на различия по одушевленности (см. ниже). Таким образом, следующий диагностический контекст может выявить все согласовательные классы русского языка (прочерки обозначают позицию согласователей):
(7) Я вижу больш___ X3, кажд___ из которых поразил___ меня необычайно (или: кажд___ из которых по-своему хорош___, и т.п.)
Читатель может самостоятельно подставить в контекст (7) лексемы дом, бык, стена, сестра, окно, страшилище, ножницы, чтобы убедиться, что все они имеют в русском языке разные согласовательные модели и, следовательно, принадлежат к разным согласовательным классам.

Аналогичная процедура применяется и к другим языкам с развитой системой внешнего согласования (ср., например, обсуждение проблемы количества согласовательных классов в арчинском языке в Кибрик 1972, в языках банту – в Mel’čuk & Bakiza 1987, и т.п.; сутью проблемы всякий раз является установление правильного диагностического набора).

Последовательное применение этой процедуры может дать неожиданные результаты. Так, в русском языке появляется возможность приписать словам pluralia tantum типа ножницы особый «четвертый род» (который А. А. Зализняк предложил называть «парным»), поскольку их согласовательная модель не совпадает ни с одной из традиционных. Другим примером является итальянский язык, в котором, помимо традиционных мужского и женского рода, выявляется небольшая группа слов с особой согласовательной моделью, ср. (8); в качестве диагностического контекста выбран определенный артикль, показатели числа существительных отделены дефисом:
(8) итальянский язык

ед.ч мн.ч

‘юноша’ il ragazz-o i ragazz-i

‘девушка’ la ragazz-a le ragazz-e

‘губа’ il labbr-o le labbr-a


Легко видеть, что согласовательная модель у слова ‘губа’ не совпадает с набором согласователей как мужского, так и женского рода, хотя морфологически это слово не имеет собственных согласователей. Его согласовательная модель – это нестандартная комбинация «мужских» и «женских» согласователей. (В романистике такие лексемы иногда принято относить к так наз. «обоюдному» роду; исторически они, как правило, восходят к латинским лексемам среднего рода. Подобный согласовательный класс имеется и в румынском языке.) Пользуясь терминологией, предложенной А. А. Зализняком применительно к падежным системам (Зализняк 1973; см. ниже, 2.3), такой способ выражения граммемы класса можно назвать «морфологически несамостоятельным» согласовательным классом. Морфологически несамостоятельные согласовательные классы достаточно широко распространены; они имеются, например, в кетском и в дравидийских языках, характерны для многих нахско-дагестанских языков, и т.п.
При анализе плана выражения согласовательных классов следует обратить особое внимание на способы морфологического маркирования этой категории. Классные согласователи при прилагательных, глаголах и других согласуемых словах выражают граммемы словоизменительной категории класса (сопряженной с категорией согласовательного класса имени-контролера); но как выражается классная принадлежность имени в самом имени? Оказывается, языки мира делятся в этом отношении на два типа. К первому типу принадлежат языки, в которых классная принадлежность имени в составе самого имени никак формально не выражена; иначе говоря, по внешнему виду существительного никак нельзя определить его согласовательную модель. Это языки со «скрытой» категорией4 класса, к числу которых относятся, например, дагестанские языки, кетский язык или язык волоф. Им противопоставлены языки, в которых каждое существительное имеет специальный классный показатель, т.е. морфему, указывающую на классную принадлежность имени (часто этот показатель кумулятивно выражает еще и категорию числа, и тогда говорят о «классно-числовом» показателе); наиболее типичные представители таких языков – среди «классных» нигеро-конголезских языков. Ср. пример (9) из языка нгиндо, одного из небольших языков банту, распространенного в Танзании, демонстрирующий очень характерную для языков банту «пронизанность» текста согласовательными морфемами, маркирующими как число и класс контролера (в примере ниже выделены жирным, включая нулевые), так и число и класс многочисленных согласуемых слов (к которым в нгиндо, как и в других языках банту, относятся практически все части речи); римская цифра в глоссах указывает на номер классно-числового показателя в традиционной общебантуской номенклатуре:
(9) язык нгиндо

Ø-Ng’onyo

wo-se

wa-sikitika,

mana

ma-nayasi

go-se

ga-nyala,

II-звери

II-весь

II-опечалиться,

потому.что

VI-трава

VI-весь

VI-высохнуть;



ma-tunda

go-se

wa-jagha

ga mala.

VI-плод

VI-весь

II-есть

VI-закончиться.



M-ti

ghu-mwe

ghu-bakila,

Ø-tagwa

li-jake

Mtaghalala.

III-дерево

III-один

III-остаться,

V-имя

V-его

Мтагалала.

‘Все звери загрустили, потому что вся трава высохла, и все плоды, которые они ели, исчезли. Осталось только одно дерево, которое называлось Мтагалала.’


В нигеро-конголезских языках классно-числовой показатель может быть префиксальным (языки банту, как в примере выше), суффиксальным (многие языки гур) или циркумфиксальным (некоторые атлантические языки и языки гур); часто в качестве такого показателя выступает (самостоятельно или в сочетании с аффиксацией) особое чередование начальных корневых согласных существительного, в наибольшей степени свойственное языкам атлантической группы (об этом очень интересном явлении, называемом иногда «мутацией»5 начальных согласных, см., в частности, Sapir 1971, Коваль 1997, McLaughlin 2000).

Однако, как это свойственно естественным языкам, чистые типы и здесь встречаются сравнительно редко. Более обычна такая ситуация, когда существительные, строго говоря, не имеют морфологического показателя, специально предназначенного для выражения их классной принадлежности, но, тем не менее, их внешний облик позволяет с большой вероятностью предсказать их согласовательный класс. Иногда это возможно просто в силу статистических корреляций между значением категории класса и морфонологическими особенностями основы существительного (так, в языке волоф в особый класс входят многие существительные с начальными w- или f-; эти согласные не являются – по крайней мере в современном языке – морфемами; известна также определенная зависимость между родом существительного и исходом его основы во французском (Мельчук 1958) и других романских языках, и т.п.; см. подробнее также Corbett 1990 и Корбет 1992). С другой стороны, может существовать устойчивая корреляция между классом существительного и какими-либо морфемами в его составе (словообразовательными или словоизменительными – например, различными алломорфами показателя числа). В этом случае перед нами морфологически детерминированная согласовательная система, в которой морфо[но]логическая структура субстантивной основы может «подсказать» (но не определить на сто процентов!) согласовательный класс имени. Элементы морфологической детерминации рода имеются во французском и немецком языке; весьма последовательная система такого типа представлена в русском (и других славянских) языках.


В русском языке, как известно, имеется устойчивая (но не абсолютная) зависимость между «типом склонения» существительного (т.е., фактически, исходом основы) и его родом. Эта зависимость дала возможность ввести при описании русского склонения полезное понятие морфологического рода (см. Зализняк 1967; ср. также Beard 1995b и Nesset 2006). Морфологический род описывает не согласовательное поведение существительного, а тот тип склонения, который характерен для подавляющего большинства основ данного согласовательного класса. Так, русское слово юноша – мужского (синтаксического), но женского морфологического рода, поскольку склоняется по образцу основной массы русских слов женского синтаксического рода. Таким образом, опора на морфологический (а не на синтаксический) род делает связь между согласовательным классом и типом склонения в языках типа русского еще более тесной (см. также сноску 42).

Существует в русском языке и зависимость между словообразовательным составом имени и родом: например, все слова с суффиксом  тель – мужского рода, хотя сам по себе исход основы на -ль не информативен относительно родовой принадлежности (ср., например, слова постель и костыль).

Интересно, что и многие языки банту в действительности находятся в процессе эволюции от системы с морфологическим маркированием класса в составе существительного к системе лишь с морфологической детерминацией класса, так как классно-числовые показатели имен в языках банту (наиболее активно в суахили) постепенно утрачивают связь с классом (становясь фактически просто числовыми показателями); более подробно об этом процессе см. Heine 1982, Плунгян & Романова 1990.
Словообразовательные суффиксы в языках мира различаются в зависимости от их способности морфологически детерминировать согласовательный класс существительных. Наибольшую вариативность проявляет, по-видимому, диминутивный показатель. Действительно, например, в классической латыни, в славянских и балтийских языках диминутивный суффикс «прозрачен» по отношению к роду: диминутивная производная «наследует» род исходной лексемы, ср. русск. зверь ~ зверёк, дверь ~ дверка, озеро ~ озерко, и т.п. Наследование рода исходной основы происходит даже вопреки изменению морфологического типа склонения диминутива, т.е. его морфологического рода: ср. дом ~ домишко м или доктор ~ докторишка м; лишь аугментативный суффикс может в некоторых случаях в качестве варианта навязывать собственный род производной лексеме: ср. дом ~ домина (м или ж). С другой стороны, в таких языках, как, например, немецкий и особенно новогреческий (см. подробнее Ralli 2002), диминутивный суффикс всегда навязывает производной лексеме собственный род (как правило, средний); ср. новогреч. stavros м ‘крест’ ~ stavraki с ‘крестик’, kori ж ‘девушка’ ~ koritsi с [NB!] ‘девочка’. Средний род немецкого слова Mädchen ‘девочка’ (исторически также диминутив с суффиксом -chen) объясняется именно этой особенностью немецкой морфологии. Аугментативные показатели опять-таки проявляют бо́льшую склонность к морфологической детерминации рода: так, в испанском языке диминутивные суффиксы прозрачны по отношению к роду, а аугментативный суффикс -ón навязывает производной лексеме мужской род.

1.3. Типы согласовательных систем


Функция внутреннего согласования в целом понятна – это (возможная, но далеко не универсальная) морфологическая «поддержка» синтаксических механизмов, образующих тексты; несколько более загадочным предстает с этой точки зрения внешнее согласование. Зачем языку может потребоваться дополнительно закреплять в грамматике деление именной лексики на группы?

Для ответа на этот вопрос приходится выйти за пределы синтаксиса и признать, что согласовательный класс не является целиком синтаксическим, «бессодержательным» феноменом (такого рода разбиение, по-видимому, действительно не могло бы существовать ни в одном языке). За противопоставлением различных согласовательных моделей стоит некоторая понятийная классификация, некоторый способ концептуализации мира, закрепляющий в грамматике важные в данном типе культуры различия между объектами (т.е. ту систему признаков, которая в работах по психолингвистике часто называется «естественной категоризацией» или «наивной таксономией»). Связь между семантической классификацией объектов и выбором определенной согласовательной модели никогда не бывает простой и прямолинейной; но она всегда существует, и в разных системах (а иногда и в разных фрагментах одной и той же системы) проявляется с разной степенью отчетливости. Такую понятийную классификацию мы будем называть семантической доминантой согласовательной системы.

Различаются системы с одной или несколькими доминантами, а также с сильными и слабыми доминантами («мотивированные» и «слабо мотивированные» системы); сами семантические доминанты можно, в свою очередь, классифицировать по тому, какой семантический признак лежит в их основе. (Подчеркнем, что сам согласовательный класс остается при этом чисто синтаксической категорией: выбор нужной согласовательной модели происходит в результате обращения к грамматической характеристике лексемы-контролера, а не в результате прямого обращения к ее значению.)

В отношении семантической доминанты выделяются прежде всего два больших типа согласовательных систем: «родовые» и «классные» системы. (Термин класс без определения, таким образом, к сожалению оказывается применительно к согласовательной категории омонимичен, обозначая как эту категорию в целом, так и одну из ее семантических разновидностей; во втором случае говорят также об именных классах – впрочем, изредка категорию согласовательного класса в целом называют и «родом»). Семантической доминантой родовых систем является различие по естественному полу; таким образом, «чистая» категория рода (англ. gender) может состоять либо из двух граммем (‘мужской род’ vs. ‘женский род’) либо – максимум – из трех граммем (с добавлением граммемы ‘средний род’ для объектов, не являющихся живыми существами и, так сказать, не имеющими пола; ср. латинский термин neuter, букв. ‘ни тот, ни другой’, использовавшийся для обозначения этого «третьего рода» еще античными грамматиками). Системы, в которых естественный пол грамматически не релевантен (т.е. названия мужчин и женщин, самцов и самок животных всегда принадлежат к одному и тому же согласовательному классу), называются «классными».

Классные системы используют целый ряд семантических признаков; наиболее распространенными из них являются «личность» (т.е. противопоставление людей всем прочим объектам6) и «одушевленность» (т.е. противопоставление живых существ всем прочим объектам7). Помимо этого, могут иметь значение такие признаки, как, например, «артефактность» (т.е. вещь, сделанная человеком, в отличие от природного объекта), а также размер и форма объекта (во многих языках Тропической Африки существует тенденция грамматически обособлять названия длинных объектов типа палок или конечностей человека; названия круглых и/или гибких объектов типа веревок, стеблей растений, волос, браслетов; названия жидкостей и других веществ; наконец, названия крупных и мелких объектов; для некоторых языков Австралии типично деление объектов на съедобные и несъедобные, и т.п.). Но практически любая классная система выделяет в особый класс прежде всего названия людей («разумных существ») и/или живых существ. Как правило, если классная система двучленна, то она имеет в качестве семантической доминанты либо личность (как в абхазском или табасаранском), либо одушевленность (таковы – с некоторыми отступлениями – системы хетто-лувийских, шведского и датского, алгонкинских и др. языков).

Что касается родовых систем, то в чистом виде их практически не существует: идеальная родовая система должна была бы распределить все названия живых существ между мужским и женским родом, а все остальные существительные отнести к среднему. Близки к такому идеалу системы некоторых дравидийских (см. ниже) и дагестанских языков (таковы, в частности, трехклассные системы аварских и даргинских диалектов). В большинстве же реально засвидетельствованных родовых систем противопоставление по естественному полу является лишь главной (и самой отчетливой) семантической доминантой, т.е. по крайней мере культурно наиболее значимые названия живых существ распределяются между мужским и женским родом в соответствии с этим принципом (но ср. русск. бобр vs. выдра, енот vs. белка, дрозд vs. иволга и т.д., и т.п.); однако названия неживых объектов (и, как мы видели по русским примерам, уже и многих животных) в таких системах могут произвольно распределяться между мужским и женским (или мужским, женским и средним) родом без сколько-нибудь выраженной семантической мотивации: система как бы произвольно наделяет полом все объекты неживой природы. Таковы все «классические» трехродовые индоевропейские системы (кроме хетто-лувийских языков, где представлена классная система, и армянского языка, в котором внешнее согласование отсутствует начиная с самого древнего периода) и двухродовые системы семитских и берберских языков8; близкая ситуация имеется в кетском и других енисейских языках (образующих в Сибири уникальный «родовой остров» посреди языков, полностью лишенных внешнего согласования). Трехродовые системы представлены и в койсанских языках на юге Африки.


Неоднократно делались попытки понять семантическую мотивацию родовой принадлежности индоевропейских и афразийских языков. Обычно высказывается мнение, что данные системы являются результатом частичного преобразования какой-то более древней (и более мотивированной) «классной» системы (скорее всего, двухчленной), но точный тип этой более древней системы установить не удается. В поисках семантической доминанты, определяющей разбиение на мужской и женский род неодушевленных объектов, часто обращаются (вслед за нидерландским типологом К. К. Уленбеком) к так называемому признаку «активности», не связанному прямо с одушевленностью и личностью (так, «активностью» могут наделяться разрушительные стихии, инструменты, светила и т.п.); этот же признак пытались использовать для описания алгонкинских, дагестанских, енисейских и др. систем. К сожалению, понятию активности трудно дать независимое от конкретного материала определение, и это открывает большой простор для произвольных интерпретаций. Приходится признать, что вопрос о происхождении и семантической мотивации большинства известных родовых систем остается открытым.
Наконец, существуют системы, которые соединяют несколько семантических доминант, наряду с родовым принципом используя и один из классных. Это так называемые «смешанные» системы, которых также достаточно много среди языков мира. Типичные примеры таких систем представлены в нахско-дагестанских языках, где имеется от двух до пяти согласовательных классов, причем в особый класс выделяются, как правило, названия мужчин, а остальная лексика распределяется по другим классам с не вполне ясной мотивацией (часто выделяется особый класс для названий женщин и несколько других классов – для названий животных и предметов; названия женщин могут объединяться с другими существительными, как в цезском языке, и т.п.). Дагестанские языки могут частично грамматикализовывать и противопоставления крупных и мелких объектов (напоминая этим нигеро-конголезские языки; ср. анализ арчинского материала в Кибрик 1977b). По преимуществу смешанными являются и системы австралийских языков (также состоящие в среднем из трех-пяти классов, см. подробнее Sands 1995).

Смешанными оказываются и многие славянские системы, которые дополнительно к роду развили противопоставление по одушевленности и/или личности. В частности, в польском языке в единственном числе при согласовании различаются три рода (мужской, женский и средний), а у существительных мужского рода дополнительно различается одушевленность и неодушевленность, тогда как во множественном числе названия людей мужского пола противопоставляются по согласовательной модели всем остальным существительным (так называемые «лично-мужской» и «вещно-женский» классы)9.

Интересная комбинация признаков рода и личности представлена в дравидийских языках, где может иметь место одна из трех ситуаций:

* либо названия мужчин противопоставляются всем остальным существительным (такая система имеется в языках колами, гонди, куи и др.);

* либо в единственном числе противопоставляются «мужчины», «женщины» и «не люди» (от идеальной родовой системы эту отличает только то, что пол животных грамматически не различается), а во множественном числе – «люди (и другие разумные существа)» и «не люди», т.е. признак рода во множественном числе нейтрализован (такая система – по-видимому, наиболее древняя – имеется в тамильском, каннада, тулу и др.);

* либо в единственном числе названия мужчин противопоставляются всем остальным существительным (как в первом типе), а во множественном числе названия людей противопоставляются всем остальным существительным (как во втором типе); эта «компромиссная» трехклассная система (с морфологически несамостоятельным женским родом) представлена в телугу и нек. др. языках.



Замечание. О грамматических категориях согласовательного класса и числа.

Приведенные примеры наглядно свидетельствуют о тесной связи в плане выражения между категориями согласовательного класса и числа; нормой является кумулятивное выражение граммем числа и класса, а также зависимость набора классных противопоставлений от значения граммемы числа. Во множественном числе классные противопоставления часто редуцированы (или полностью нейтрализованы, как в русском10), что является частным случаем импликативной реализации (см. Гл. 1, 3.3); морфологически несамостоятельные классы также оказываются возможны в первую очередь за счет кумуляции классных и числовых граммем. В меньшей степени связаны категории согласовательного класса и падежа (ср. выражение одушевленности в славянских языках, но опять-таки преимущественно во множественном числе).



Эта особенность категории согласовательного класса побуждала многих исследователей считать комбинации граммем числа и класса граммемами некоторой единой грамматической категории; такую категорию также называют согласовательным (или именным) классом, но формы единственного и множественного числа как существительных, так и согласуемых с ними слов относят при такой трактовке к разным согласовательным классам. Такая практика особенно характерна для описаний языков Тропической Африки (где она имеет длительную традицию – ср. обсуждение ее уже в ранней работе Guthrie 1948), но попытки описывать таким образом и другие согласовательные системы также встречались: так, Н. Н. Дурново еще в 20-х гг. XX в. предлагал говорить о том, что формы множественного числа русских существительных имеют особый род (ср. Durnovo 1924); в некотором смысле продолжением этих идей является и «парный род» А. А. Зализняка. Указанное словоупотребление следует иметь в виду при знакомстве с грамматическими описаниями соответствующих языков; так, утверждения о том, что в языках банту «до 20 именных классов», а в языке пулар-фульфульде их «более 20» делаются в рамках «расщепленной» трактовки класса (т.е. показатели единственного и множественного числа считаются в этих языках показателями разных классов); при нерасщепленной трактовке число классов окажется несколько меньшим (тем не менее, число граммем согласовательного класса в языке пулар-фульфульде остается самым высоким среди всех надежно засвидетельствованных языковых систем). Подробнее о проблеме грамматической трактовки классных и числовых противопоставлений см. также Кузнецов 1965, Mel’čuk & Bakiza 1987, Плунгян & Романова 1990.
В диахроническом плане для согласовательных классов (часто возникающих, подобно артиклям, в результате грамматикализации указательных местоимений) характерно циклическое развитие с последовательным понижением и повышением семантической мотивированности. «Молодые» классные системы имеют тенденцию к четкой семантической доминанте; со временем чисто синтаксический (и формально-морфологический) характер именной классификации усиливается (это обычный процесс десемантизации грамматических категорий, о котором подробнее см. в Гл. 2, § 1), и классное согласование в языке может либо утратиться (как это произошло в английском, во многих иранских, в восточных индоарийских языках, в лезгинском и агульском или в дравидийских языках малаялам и брахуи), либо приобрести новую семантическую доминанту (с частичным сохранением или упразднением старой). Именно такое семантическое «обновление» классной системы привело к появлению категории одушевленности, дополнившей предшествующую классификацию в славянских языках и языках банту и практически вытеснившей ее – в датском и шведском языках; бинарная категория личности, возникшая в табасаранском языке, также является результатом упрощения существовавших прежде противопоставлений. В современных романских языках произошла простая редукция трехродовой латинской системы без существенного семантического обновления, хотя можно отметить тенденцию к усилению морфологической детерминации рода в этих языках11. Сходные процессы редукции трехродовой системы до двухродовой имели место в западных индоарийских и в балтийских языках. Из балтийских языков в вымершем прусском языке трехродовая система прослеживается еще достаточно надежно, а в современном литовском и латышском средний род утрачен. Следует, впрочем, отметить, что в литовском сохраняется небольшой реликтовый класс лексем среднего рода, к которому относятся, например, субстантивированные прилагательные и местоимения типа vìsa ‘всё’ или taĩ ‘то, это’, а также предикативные страдательные причастия (подробнее см. Булыгина & Синёва 2006: 105-107, Sawicki 2004) – правда, такие лексемы практически не выступают в контекстах, требующих внешнего согласования.

Наряду с языковыми семьями, длительное время сохраняющими – в том или ином виде – категорию согласовательного класса, на лингвистической карте мира имеются обширные зоны, где внешнее согласование полностью отсутствует; таковы прежде всего уральские, алтайские, картвельские, австронезийские, австроазиатские, китайско-тибетские, кечуа-аймара и целый ряд других языковых семей.


1.4. Согласовательный класс, конверсия и субстантивация


Согласовательный класс является, как читатель помнит, словоклассифицирующей категорией; это значит, что каждая лексема в нормальном случае выражает только одну, исконно ей присущую граммему согласовательного класса. Изменение согласовательного класса для существительного в качестве регулярной операции невозможно. Вместе с тем, такое изменение в целом ряде языков происходит, но оно имеет словообразовательный характер и касается только ограниченных лексических групп слов; в соответствии с терминологией, предложенной И. А. Мельчуком (1973; ср. также Mel’čuk & Bakiza 1987), оно называется конверсией. Конверсия, т.е. переход лексемы из ее «исконного» в «новый» согласовательный класс обычно имеет четкое семантическое содержание и может выражать, в частности, одно из следующих типичных словообразовательных значений:

1) Значения уменьшительности (диминутивности) и увеличительности (аугментативности), иногда объединяемые общим термином «оценочные» значения; эти значения особенно типичны для языков банту, но встречаются и в дагестанских языках (ср. выше). Такой «новый» класс, в который переводятся существительные, в языках банту может практически не содержать своих исконных лексем, т.е. быть предназначен специально для выражения оценочных значений; в то же время «новым» может быть и обычный согласовательный класс, содержащий большое количество своих исконных лексем с нейтральной семантикой. Так, в суахили переход существительного из своего исконного класса в класс ki-/vi- выражает значение диминутивности, но в этом классе существует и большое количество исконных лексем с разнообразной семантикой (ср. kiti ‘стул’, kipofu ‘слепой’, kilimo ‘земледелие’). Подробнее об оценочных значениях в банту см. Топорова 1997 и 1990: 119-123. Конверсия с аналогичным значением встречается также в арабском и в испанском языках; ср. исп. cuchillo м ‘нож’ ~ cuchilla ж ‘большой нож; алебарда’, но также южно-американское ‘перочинный ножик’ (в этом примере интересна семантическая полифункциональность женского рода).

2) Значение «существо противоположного пола»; такого рода конверсия характерна, естественно, для родовых систем и обычно служит для образования названий лиц женского пола от названий лиц мужского пола (или названий самок животных от названий самцов). Этот прием очень распространен, например, в испанском языке, ср. hermano ‘брат’ ~ hermana ‘сестра’, o ‘дядя’ ~ a ‘тетя’, abuelo ‘дед’ ~ abuela ‘бабка’, lobo ‘волк’ ~ loba ‘волчица’, и т.п.

3) Значение «плод дерева X»; этот тип конверсии находим опять-таки в испанском языке (ср. manzano ‘яблоня’ ~ manzana ‘яблоко’; названия плодов – женского рода). Любопытно, что сходный тип конверсии наблюдается и в латышском языке, но с обратной мотивацией: названия деревьев в латышском женского рода, а названия плодов – мужского, ср. kastaņa f ‘каштановое дерево’ ~ kastanis m ‘плод каштана’; bumbiere f ‘груша (дерево)’ ~ bumbieris m ‘груша (плод)’12. Аналогичное преобразование имеется и в языках банту, где существительные из так наз. «класса деревьев» переводятся в так наз. «класс плодов» (но на самом деле исконные лексемы этого последнего класса очень разнообразны), ср. суахили mchungwa hu-u ‘это апельсиновое дерево’ ~ chungwa hi-li ‘этот апельсин’; переход в тот же класс «плодов» в суахили может выражать и аугментативное значение.


Другим проявлением конверсии является так называемая субстантивация, т.е. переход прилагательного в существительное (ср. русск. больной, проездной, шашлычная). Этот переход связан с изменением набора граммем прилагательного. Дело в том, что в языках с категорией согласовательного класса у прилагательных (если они согласуются с существительными) класс является, в отличие от существительных, словоизменительным, т.е. среди словоформ прилагательного представлен весь набор классных граммем. Тем самым при превращении прилагательного в существительное встает проблема: какую из граммем согласовательного класса прилагательное должно унаследовать в качестве своей единственной субстантивной классифицирующей граммемы (теоретически это может быть любая из имеющихся граммем).

Обычно прилагательное наследует класс (и число) того существительного, атрибутом которого оно было до субстантивации и семантика которого оказывается как бы включенной в семантику субстантивата, ср. проездной билет проездной, второе блюдо второе, отпускные деньги отпускные; такое явление называется «субстантивацией по ключевому слову». Субстантивация по ключевому слову особенно распространена в языках с больши́м количеством граммем класса, где идентифицировать ключевое слово значительно легче (ср. подробный анализ этого явления в Коваль 1987). В некоторых случаях можно утверждать, что выбор классной граммемы при субстантивации ориентирован непосредственно на семантическую доминанту класса (хотя иногда существует и соответствующее ключевое слово). Так, в русском языке прилагательные, обозначающие людей, при субстантивации принимают мужской или женский род (ср. больной ~ больная); краткие или полные прилагательные, обозначающие свойства неодушевленных объектов и/или ситуаций, при субстантивации принимают средний род (ср. добро, зло, тепло; прошлое, новое, чужое, неизвестное и т.п.). В латинском, древнегреческом и некоторых других языках в последнем случае, как известно, использовалась форма среднего рода множественного числа.

Взаимодействие «локальных» принципов (наследование рода конкретного существительного) и «глобальных» (использование семантической доминанты класса) можно наблюдать в следующем латинском примере:
(10) Результатом субстантивации латинского прилагательного vetus ‘старый’ могут быть три разных существительных:

(i) vetera с.множ ‘прошлое, древности’;

(ii) veterēs м/ж.множ ‘старики, предки’;

(iii) veterēs м/ж.множ ‘старые меняльные лавки на римском форуме’.

В первых двух случаях субстантивация происходит с опорой на семантическую доминанту латинского рода (семантике ситуации соответствует форма множ. числа среднего рода, семантике группы лиц – форма множ. числа мужского рода13), в третьем случае – с опорой на ключевое слово taberna ‘меняльная лавка’, женского рода.

1.5. Согласовательные классы и классификаторы


В заключение данного раздела остановимся на одном явлении, которое прямо не связано с категорией согласовательного класса, но в некотором отношении к ней близко и иногда смешивается с этой категорией в лингвистических работах. Речь идет о так называемых именных классификаторах (англ. classifiers). Классификаторами (также «нумеративами» или «счетными словами») называются специальные синтаксические лексемы (реже морфемы), употребление которых обязательно при существительном в составе количественной конструкции (т.е. такой, в которой существительное определяется количественным числительным или словами типа сколько, много, и т.п.). В русском языке в функции, очень близкой к функции настоящих классификаторов, выступают, например, лексемы штука, пара, голова и душа в конструкциях типа пять штук кирпича, пять пар ножниц, пять голов скота, пять душ детей; заметим, что употреблению классификаторов благоприятствует неисчисляемый характер существительного (см. Гл. 4, § 1) или затрудненность его непосредственного сочетания с числительным по каким-то другим причинам.

Свойства типичных классификаторов следующие:

1) в нумеративных конструкциях они обязательны: без их помощи нельзя «сосчитать» соответствующие объекты (так, говорящий по-русски в нормальной ситуации должен считать ножницы, очки, брюки и другие предметы «парного» рода только парами: сочетания типа ?восемь брюк являются ненормативными);

2) они не имеют собственной лексической семантики и выполняют чисто грамматическую функцию, передавая значение типа ‘счетный элемент множества X в количестве N’ (где N – соответствующее числительное, а X – соответствующее существительное); тем самым, в сочетаниях типа пять корзин лука слово корзина выступает не как «чистый» классификатор, поскольку оно привносит собственное весьма определенное лексическое значение (ср. пять связок лука, пять горстей лука, пять грядок лука и т.п.);

3) в языках с классификаторами эти единицы образуют систему, такую что разные существительные должны употребляться с разными классификаторами (так, парные предметы не считают головами, а живых существ – штуками); число классификаторов может достигать нескольких десятков, их выбор зависит от одушевленности, личности, формы, размеров, функции объекта и т.п.;

4) хотя свойства, изложенные в пункте (3), очень напоминают свойства граммем согласовательного класса, классификаторы отличаются от них в очень существенном отношении: с одним и тем же существительным как правило могут (иногда даже должны) употребляться разные классификаторы – в зависимости от ситуации, в которой участвует соответствующий объект; так слово ‘олень’ может сочетаться с классификатором для движущихся и неподвижных животных (или для живых и убитых животных), слово ‘река’ – с классификатором для жидкостей, дорог (если по реке плывут), преград (если через реку переправляются), и т.д., и т.п.; согласовательные системы могут позволить себе лишь конверсию, и то в результате конверсии мы получаем другую лексему (тогда как разные классификаторы сочетаются безусловно с одной и той же лексемой).

Таким образом, классификаторы принадлежат все же лексике, а не грамматике (это не граммемы какой-то грамматической категории, а особая группа служебных слов); они отличаются от согласовательных классов прежде всего более гибкой (и более семантичной) сочетаемостью, хотя правила выбора классификаторов во многих случаях и являются индивидуальными свойствами субстантивной лексемы и должны записываться при ней в словаре.

Классификаторы особенно распространены в китайско-тибетских и австроазиатских языках, а также во многих индейских языках Америки (семьи майя и др.). В основном, как ясно из предыдущего, они свойственны тем языкам, в которых отсутствует как грамматическая категория числа, так и грамматическая категория класса существительных, но, вообще говоря, согласовательные классы и именные классификаторы не исключают друг друга и в некоторых сравнительно редких случаях сосуществуют. Имеются гипотезы, связывающие возникновение согласовательных классов в языках с грамматикализацией классификаторов.




Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет