В. А. Плунгян Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира



жүктеу 6.48 Mb.
бет7/28
Дата03.04.2019
өлшемі6.48 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   28

§ 2. Падеж

2.1. Основные функции падежа


Если категория согласовательного класса связана с синтаксическим понятием согласования, то категория падежа связана с синтаксическим понятием управления. Эти два типа синтаксической связи определяются на разных основаниях и, как показано, в частности, в Кибрик 1977a, не исключают друг друга. Согласование, как помнит читатель, есть, в самом общем виде, появление граммемы одной словоформы в зависимости от граммемы другой словоформы; описание согласования не требует прямого обращения к понятию синтаксической связи, зависимости и т.п. Напротив, управление как раз и является прямым морфологическим выражением синтаксического подчинения: управление есть грамматическое маркирование синтаксически зависимого статуса словоформы в синтагме. Говорят, что лексема X управляет словоформой y (= граммемой g словоформы y) в том случае, если появление граммемы g отражает факт синтаксической зависимости y от X. Несколько упрощая, можно также сказать, что управление ориентировано не на зависимость граммемы от граммемы (как согласование), а на зависимость граммемы от лексемы: выбор конкретной граммемы g определяется лексическими (или семантическими) свойствами управляющей лексемы, но не ее грамматическими характеристиками14.

Примеры морфологических типов управления весьма разнообразны; например, в русском языке глагол, прилагательное, наречие или предлог могут управлять падежом существительного (изучать синтаксис-Ø, обучаться синтаксис-у; увлеченный синтаксис-ом; лучше синтаксис-а; ради синтаксис-а); одно существительное также может управлять падежом другого (разделы синтаксис-а)15. Глагол или существительное могут управлять инфинитивом глагола (стремиться / стремление уеха-ть). Наконец, в языках возможны случаи, когда глагол или подчинительный союз управляют граммемами глагольного наклонения: ср. франц. quoique vous répond-iez ‘хотя вы и отвечаете’, где уступительный союз quoique ‘хотя, пусть даже’ требует обязательной постановки зависимого глагола в форму сослагательного наклонения (ср. независимую конструкцию vous répond-ez ‘вы отвечаете’, где употребляется форма презенса изъявительного наклонения) или литовск. lyg jis vienas kariautų ‘как будто он один воюет’, где сравнительный союз lyg ‘как, словно’ требует обязательной постановки глагола в форму сослагательного наклонения (ср. независимую конструкцию jis vienas kariauja ‘он один воюет’ с презенсом изъявительного наклонения).

Несколько забегая вперед, заметим, что с семантико-синтаксической точки зрения практически все случаи управления являются оформлением предикатно-аргументной зависимости (предикат управляет некоторой граммемой своего аргумента); хотя подробное рассмотрение этой проблематики выходит за рамки морфологии, ниже нам еще придется возвращаться к ней.

Как видно уже из приведенных примеров, основным грамматическим средством выражения управления является категория падежа: падежные граммемы (отдельную граммему этой категории, как и категорию в целом, также называют «падежом») оформляют управляемое существительное и являются показателями его синтаксически зависимого статуса; тем самым, падеж принадлежит к числу грамматических категорий, оформляющих синтаксически зависимый элемент (см. Мельчук 1998: 313-371)16. Однако функция падежа не сводится только к выражению самогó факта синтаксической зависимости имени. Если бы это было так, то в языках мира были бы представлены всего две падежных граммемы, маркирующие соответственно «зависимую» и «независимую» синтаксическую позицию имени. Такие падежные системы, вообще говоря, встречаются, но они являются редкими и справедливо квалифицируются лингвистами как «вырожденные»: наличие в языке двухпадежной системы – как правило, последний этап перед полной утратой им категории падежа (подробнее о типологии двухпадежных систем см. Аркадьев 2005b, Аркадьев 2008a, Arkadiev 2009).


Один из наиболее известных примеров двухпадежной системы – та, которая была засвидетельствована в старофранцузском (IX-XIII вв.) и старопровансальском языках, с морфологическим противопоставлением номинатива (или «прямого падежа») и обликвуса (или «косвенного падежа»). Так например, парадигма склонения существительного roys ‘король’ в старофранцузском языке выглядела следующим образом:
(1) ед множ

ном roy-s roy-Ø

обл royroy-s
Обратите внимание на изящную экономию языковых средств, при которой четыре различных комбинации граммем выражаются всего двумя различными показателями, один из которых к тому же нулевой. Это оказывается осуществимым за счет того, что каждый показатель получает возможность выражать как значение a некоторой грамматической категории, так и противопоставленное ему значение b; такое явление называется хиазмом [греч. ‘перекрещивание’]. Семиотически необычным является и нулевое маркирование множественного числа в номинативе – при ненулевом маркировании единственного, что противоречит известному принципу иконичности языковых знаков: этот принцип требует, чтобы словоформа множественного числа была не короче – или по крайней мере не проще – словоформы единственного; ср. Якобсон 1966; подробнее см. также Plank 1979, Haiman 1980, Dressler et al. 1987, Simone (ed.) 1995 и др. (ср. также критику этого понятия в Haspelmath 2008).

Старофранцузский обликвус маркирует все случаи синтаксической зависимости имени, не различая их между собой: в позиции косвенного дополнения; в припредложной позиции (ср. al roy ‘королю’); в позиции приименного определения (ср. fitz roy ‘сын короля’), и т.п.

Очень своеобразная двухпадежная система сформировалась в берберских языках, где имена в косвенном падеже (его традиционное название – «аннексионное», или «присоединительное» состояние) употребляются после предлогов, в качестве определений к именам и в некоторых других более специфических синтаксических контекстах; в остальных случаях употребляется прямой падеж (традиционно называемый «свободным» состоянием). Граммемы падежа у большинства имен выражаются префиксами w-/y- и/или чередованием начальной гласной, ср. тамазихт argaz ‘человек, прям’ ~ wergaz ‘человек, косв’, irgazen ‘люди, прям’ ~ yergazen ‘люди, косв’, afus ‘рука, прям’ ~ ufus ‘рука, косв’, и т.п. Подробнее о берберской падежной системе см., в частности, Sasse 1984 и Aikhenvald 1995.

К расширенному варианту падежной системы, практически не различающей виды синтаксической зависимости, можно отнести и трехпадежную систему того типа, которая имеется в классическом арабском языке, где, в первом приближении, аккузатив (суффикс -a-) выражает любую синтаксическую зависимость имени от глагола, а генитив (суффикс -i-) выражает любую синтаксическую зависимость имени от имени или от предлога.



Своеобразные типы редуцированных падежных систем встречаются в тех языках, где «главные» (субъектно-объектные) синтаксические отношения (см. сноску 61) выражаются не приименными, а приглагольными показателями: это языки с так называемым полиперсональным спряжением, где в глагольной словоформе отражены грамматические (и в том числе ролевые) характеристики всех основных участников ситуации. В таких языках приименное падежное маркирование является в каком-то смысле избыточным, и, действительно, как правило, оказывается не засвидетельствовано. Тем не менее, небольшой набор падежных показателей в языках такого типа возможен – как правило, в него входят показатели периферийных ролей, не отражаемые в глаголе (чаще всего, локативных). Примером может служить трехпадежная система, представленная в северных диалектах хантыйского языка, где имеется так наз. «общий» падеж, а также локатив и трансформатив (‘стать X ом’, см. ниже, 2.2). Похожие системы свойственны, в частности, многим языкам бассейна Амазонки, о которых см., например, Dixon & Aikhenvald (eds.) 1999.
Утверждение о том, что срок жизни таких «редуцированных» падежных систем в языках обычно недолог, справедливо в большей степени по отношению к существительным; падежные системы (личных) местоимений (которые во многих языках мира имеют особый набор падежных граммем или вообще оказываются единственным классом склоняемых слов) могут существовать в «редуцированном» виде и достаточно длительное время. Так, в английском, в болгарском и в современных романских языках местоимения продолжают устойчиво различать два или три падежа после утраты существительными этой категории; в языке волоф, как и в ряде других языков Западной Африки, личные местоимения имеют двухпадежную парадигму, тогда как существительные не изменяются по падежам (и не обнаруживают никаких следов существования категории падежа в прошлом)17.
Другие падежные функции связаны с тем фактом, что падеж в большинстве языков оказывается главной (и практически единственной) словоизменительной синтаксической категорией имени; собственно, словоизменение имени (= «склонение») и его изменение по падежам в традиционной грамматической терминологии фактически являются синонимами18. Поскольку в нормальном случае число падежных граммем колеблется от четырех-пяти до восьми-десяти (о системах с большим количеством падежей мы поговорим отдельно), то напрашивается естественный вывод: помимо самого факта синтаксической зависимости имени разные падежные граммемы различают типы этой зависимости. Тем самым, мы опять (как и в случае с согласовательным классом) сталкиваемся с проникновением семантической информации в правила употребления граммем синтаксической категории; эта «семантическая подкладка» у падежа является даже более отчетливой, чем у согласовательного класса. В сущности, падеж является смешанной семантико-синтаксической категорией, семантические аспекты употребления которой могут быть то более, то менее отчетливы – в зависимости от конкретной падежной граммемы и от организации падежной системы в целом. Резкое разделение падежей на «синтаксические» и «семантические», популярное в некоторых лингвистических теориях (сама эта терминология восходит к Е. Куриловичу), не является вполне адекватной моделью сложной структуры этой категории – хотя, бесспорно, в языках мира имеются падежи, для которых выражение синтаксических функций является приоритетным, и имеются падежные системы, в которых такие падежи преобладают. В этом – и, по-видимому, только в этом – смысле термины «синтаксический падеж» и «синтаксическая падежная система» оправданы.
Еще более схематичным, чем традиционное деление на «семантические» и «синтаксические» падежи, является принимаемое в последних версиях генеративной теории (начиная с 1981 г.) разделение падежей на «структурные» и «лексические» (последние первоначально были названы Хомским «ингерентными»; в дальнейшем иногда предлагалось дополнительно различать внутри «лексических» падежей «ингерентные» и «тематические»). К структурным падежам относятся только номинатив и аккузатив, которые считаются не связанными с конкретной семантической ролью и обслуживающими субъектную и объектную позиции. Это бесхитростное представление явным образом не учитывает свойства большинства падежных систем языков мира (ср. хотя бы факты, приводимые в Aikhenvald et al. (eds.). 2001 по поводу кодирования подлежащих и дополнений «неструктурными» падежами в разных языках, а также наблюдения в Has­pelmath 1997b и Эршлер 2008 по поводу не менее распространенного ролевого употребления «структурных» падежей); к его критике см. также Barðdal 2009.
Каковы же семантические функции падежей? В современной лингвистике принято связывать их c тем, что называется семантической и синтаксической «ролью» имени в составе определенной ситуации; в рамках такой терминологии падеж можно определить как грамматическую категорию, выражающую различные синтаксические (и/или семантические) роли имени.

Напомним, что синтаксическая роль (в общих чертах соответствующая традиционному понятия члена предложения) является обобщением класса семантических ролей, которые в данном языке кодируются одинаковыми морфо-синтаксическими средствами; инвентарь основных синтаксических ролей в языках типа русского включает подлежащее, прямое дополнение (взял топор, срубил дерево, построил дом – в русском обычно винительный падеж без предлога), непрямое дополнение (послал письмо брату, показал страннику дорогу – в русском языке дательный падеж без предлога) и косвенное дополнение, или обликвус (все остальные случаи: работал рубанком, жил в лесу, боялся грозы); подробнее см., например, Blake 1990.

Семантическая роль имени при данном предикате, в свою очередь, является частью семантики этого предиката и отражает общие свойства участников определенных групп ситуаций (в данных рассуждениях мы исходим из общепринятого, хотя и несколько упрощенного представления, согласно которому глагольные – точнее, предикатные – лексемы описывают «ситуации», а именные лексемы – «участников» этих ситуаций, которые называются аргументами предикатов; см. также Гл. 5). Состав и количество семантических ролей, выделяемых при том или ином описании, зависят от конкретной задачи и могут существенно различаться; так, в приведенных выше трех объектных синтагмах (взял топор, срубил дерево и построил дом) роли аргумента, вообще говоря, разные: в первой ситуации мы имеем дело с физическим объектом, который просто меняет свое местоположение, во втором случае – с физическим объектом, претерпевающим заметные изменения в результате воздействия на него, в третьем случае – с создаваемым объектом, который вообще не существовал до начала ситуации и начинает существовать после ее завершения. Все эти три роли различаются по многим признакам (и это различие может быть лингвистически существенным), но с точки зрения русского языка в них усматривается больше общего, чем различий: все эти три роли соответствуют «объекту» (или «пациенсу»), который является конечной точкой приложения энергии со стороны сознательного деятеля («агенса») и с которым в результате этого происходят наблюдаемые физические изменения.

Задачи описания падежной семантики ориентированы на не слишком дробную классификацию ролей, оперирующую уже в значительной степени обобщенными классами; в большинстве случаев достаточно сравнительно небольшого набора из двух-трех десятков ролей. Важнейшие из них следующие:


Агенс: активный, обычно наделенный волей и сознанием, участник ситуации, расходующий собственную энергию в процессе деятельности и контролирующий ход событий (солдат бежит; старик разжег костер; сестра рассказала сказку).
О семантических признаках, лежащих в основе выделения роли агенса («характеристиках агентивности»), существует особенно большая литература. Мнения лингвистов по ряду вопросов расходятся; в частности, популярна точка зрения, согласно которой вместо единой роли агенса следует выделять целый ряд независимых признаков, комбинация которых формирует так называемую «прото-роль» (термин принадлежит Д. Даути), а реальные актанты предикатов обладают характеристиками прото-роли лишь в ограниченной степени. В разных формах эта идея обсуждалась в работах Лакофф 1977, Dowty 1991, Chvany 1996, Primus 1999 и мн. др. Как представляется, такой подход всё же не является единственно возможным: как и в случае с определением грамматических значений, опора на многофакторный анализ часто дает менее внятные результаты, чем выделение одного доминирующего признака. По отношению к агентивности таким признаком, скорее всего, следует считать контролируемость, т.е., в первом приближении, совпадение результата действий агенса с его исходным намерением (подробнее о семантике контролируемости см. Булыгина 1982, Анна Зализняк 2006: 518-524).

Именно признак контролируемости надежнее всего отличает агенс от других семантически близких ролей – таких, как инструмент (см. ниже). Иногда выделяют также особую роль эффектора (ср., например, Van Valin & Wilkins 1996): в отличие от агенса, эффектор не является разумным существом и, следовательно, не может контролировать ситуацию, но может рассматриваться как активный источник энергии, вызывающий изменения (ср. русск. ветер сорвал / ветром сорвало крышу; его убило молнией и т.п.).



Пациенс: пассивный участник ситуации, претерпевающий изменения в ходе не контролируемых им внешних воздействий (мальчик спит; старик срубил дерево; стена рухнула); заметим, что как агенс, так и, что менее тривиально, пациенс в указанном понимании возможны как у двухместных (агентивно-пациентных), так и у одноместных предикатов: бежать или работать – одноместные агентивные предикаты, спать, болеть или молодеть – одноместные пациентные19.

Экспериенцер: участник ситуации, воспринимающий зрительную, слуховую и т.п. информацию (солдат увидел костер; лев чует добычу; сестра тебя не узнаёт; мальчик боится грозы).

Стимул: источник информации для экспериенцера (соответственно, второй аргумент в четырех предыдущих примерах).

Адресат: участник, которому агенс направляет информацию, желая, чтобы он ее воспринял (сестра рассказала мне сказку; покажите гостю его комнату).

Реципиент: участник, который становится обладателем пациенса в результате целенаправленной деятельности агенса (дай счастливому денег; солдат получил письмо).

Бенефактив: участник, интересы которого непосредственно затрагивает ситуация (или участник, который должен воспользоваться конечным результатом ситуации), но который не является ни агенсом, ни пациенсом этой ситуации (солдату сшили мундир; у ослика украли хвост; у царя заболела дочь)20.

Инструмент: участник (обычно неодушевленный), которого агенс использует для осуществления своей деятельности (что написано пером, того не вырубишь топором; такие детали изготавливают на токарном станке; все слова аккуратно подчеркни по линейке).

Причина: участник (обычно неодушевленный или действовавший бессознательно), который является причиной ситуации (дождь затопил посевы; царь обрадовался известию; страх гнал его в путь; от работы кони дохнут; из-за тебя мы опять опоздаем).

Источник: исходный пункт движения (из дома вышел человек; бежим отсюда).

Цель: конечный пункт движения (приходи ночью в сад; опусти письмо в ящик).

Траектория: место, по которому проходит движущийся объект (ехал солдат лесом / по мосту; грабитель проник в дом через окно).

Место: участок пространства или объект, в котором локализована ситуация в целом (в детстве я жил в Сенегале; стол стоит на веранде; лифт вмещает 14 человек).
Разумеется, наши формулировки приблизительны и преследуют сугубо иллюстративные цели; более подробные сведения о семантических ролях и их использовании в разных разделах лингвистики можно найти в таких работах, как, например, Филлмор 1968 и 1977, Чейф 1971, Апресян 1995: 24-28 и 119-133, Wierzbicka 1988: 391-461, Dowty 1991, Van Valin & LaPolla 1997: 139-195, Bornkessel et al. (eds.) 2006, Primus 2009 и др. Инвентарь приведенных ролей также далеко не полон – существуют еще, например, участники с ролью средства (покрасил охрой), времени (шёл всю ночь), основания для сравнения (хуже обезьян и носорогов), и мн. др.; возможны более тонкие разбиения внутри уже выделенных классов и, наоборот, более крупные объединения, и т.п.
Понятие семантической роли в современную лингвистику было введено Чарлзом Филлмором, использовавшим первоначально термин «глубинный падеж» (NB: примечательна верность термину «падеж», хотя и употребенному в нестандартном значении, т.е. применительно к неморфологическим сущностям!). Инвентарь «глубинных падежей» многократно пересматривался (в том числе и самим Филлмором) и у разных авторов и в разных теориях сильно различается. В наибольшей степени аппарат семантических ролей используется в функционально-ориентированных синтаксических теориях (и, соответственно, в описательных грамматиках, созданных на их основе), но в последних версиях порождающей грамматики Хомского небольшой ограниченный инвентарь семантических ролей тоже присутствует – под несколько загадочным названием «тематических», или «тета-ролей». Впрочем, как представляется, для теории Хомского существенна не столько ролевая семантика как таковая, сколько возможность предиката приписать аргументам определенное количество различных ролей, а также правила синтаксического оформления этих аргументов.

Проблематика, так или иначе связанная с грамматическим выражением ролей и актантной структуры предиката, имеет большое значение для многих областей грамматической семантики – в частности, мы будем обращаться к этому комплексу проблем также при анализе категорий залога и актантной деривации, аспектуальных категорий и др.


Даже приведенных иллюстраций достаточно, чтобы убедиться, что между семантическими и синтаксическими ролями есть зависимость, но нет прямого соответствия; разные падежные системы (и даже разные падежные граммемы) в разной степени ориентированы на семантическую и синтаксическую составляющую ролевых характеристик имени.

Подчеркнем еще раз, что в любой не редуцированной до крайности падежной системе падеж с точки зрения функции является в первую очередь показателем роли имени и лишь вследствие этого – маркером синтаксической зависимости имени. «Ролевая» функция падежа нагляднее всего проявляется в безглагольных предложениях, когда предикат отсутствует и «восстановить» роль аргументов можно только по падежным граммемам, ср. русск. кто кого, огнем и мечом, каждому свое и мн. др.; именно в таких употреблениях видна очень существенная семантическая нагрузка падежа, никоим образом не сводимая к так называемому «сильному» (т.е. к чисто синтаксическому) управлению.



Каталог: sites -> default -> files -> liter
files -> Ќазаќстан Республикасыныѕ мемлекеттік ќўпияларын ќорєаудыѕ
files -> Заң жобаның ғылыми құқықтық сараптаманың
files -> Беткі сулардың сапасын талдау: НҰра өзені алабының мысалында
files -> Этносаралық Үйлесімділік жүйесіндегі саяси-мәдени механизмдердің орны әлеуметтік ғылым магистрі, аға оқытушы Сыздықова С. М
liter -> Энди Маббетт
liter -> Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины
liter -> Книга следователя и ученого Ганса Гросса «Руководство для су­дебных следователей как система криминалистики»


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   28


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет