В годы войны. Статьи и очерки. М.: Наука, 1985. С. 59-68



жүктеу 129.38 Kb.
Дата29.04.2019
өлшемі129.38 Kb.

В годы войны. Статьи и очерки. М.: Наука, 1985. С. 59-68.

А


1942 г.
. И. АЛЕКСЕЕВ

Доктор исторических наук
В МОРСКОЙ ПЕХОТЕ
После событий военных лет минули уже десятилетия. Многие их детали исчезли из памяти, но главное, конечно, неизгладимо. Советским людям моего поколения в период Великой Отечественной войны через многое довелось пройти, многое испытать. О войне написано много. Но если сравнить ее грандиозные масштабы с тем, что написано о ней, то становится очевидным: мы должны знать о войне еще больше. Своим мужеством советские люди приближали победу, своей смертью — также.

В июне 1941 г. я был в отпуске в моей родной Москве, куда приехал в начале месяца из Ленинграда. Я был молод и счастлив: мне исполнилось двадцать лет, и я перешел на последний курс Высшего военно-морского ордена Ленина Краснознаменного училища имени Михаила Васильевича Фрунзе. Наш курс после отпуска, в июле-августе, должен был совершить дальнее практическое плавание. Затем — последний курс, государственные экзамены, диплом и моя Арктика! Только и только там я мечтал служить после выпуска.

Но планам не суждено было свершиться, а мечте — сбыться. Вмешалась война. Помню, в то воскресенье, 22 июня, мы с однокашниками по школе собрались поехать на Москву-реку, в Серебряный бор. Вместо этого на следующий день я выехал в Ленинград, и для нас началось «привыкание» к войне, к законам военного времени. Из нас, курсантов, сформировали батальон, который вывезли в Нижний Петергоф (Петродворец).

Мы должны были эвакуироваться из Ленинграда, но куда, зачем, толком никто ничего не знал.

Все закончилось тем, что в августе наш курс посадили на одну из трех барж и на буксире мы отправились из Ленинграда. Путь был необычен: река Нева, Ладожский канал, река Свирь, Онежское озеро, по Мариинской системе до Волги и по великой реке в Астрахань. Для конспирации нам было приказано в форме на палубе не появляться. Выло жарко, и мы щеголяли в майках и футболках и откровенно радовались подобной вольности. После мы узнали, как крупно нам повезло. До пас и после нас караваны с курсантами других курсов и с сотрудниками нашего училища подверглись бомбежке.

В Астрахани нас разместили на базе Астраханского института рыбной промышленности. Занятия начались 1 сентября. Программа была напряженной. К специальным дисциплинам прибавилась усиленная подготовка к действиям па суше. Знание винтовки, пулемета, основ штыкового боя, строевая подготовка, окапывание, строительство окопов и землянок были главными. Тренировались мы также в хождении на шлюпках под парусами. В последний день октября нас построили, объявили о досрочном выпуске, о присвоении звания «лейтенант» и о назначении в распоряжение штаба Приволжского военного округа. Всего нас выпустили 511 человек, из них 173 гидрографа1. Разъезжались мы в том одеянии, в котором прибыли в Астрахань, лейтенантского обмундирования не было. Правда, кому подошли кители, нашедшиеся на складе, те щеголяли в них и блистали золотыми нашивками. Я был одним из тех, кому повезло. Договорились, что встретимся после войны. Мы догадывались, что моря нам не видать, и все ждали первой встречи с будущим.

Снова по Волге под опекой полкового комиссара П. С. Дмитренко мы на пароходе в первых числах ноября пришли в Ульяновск. Хотя был уже вечер, Петр Сергеевич организовал нам экскурсию в Дом В. И. Ленина, которую все оставшиеся в живых вспоминаем постоянно.

А назавтра я в числе других был в приемной штаба округа. Когда подошла очередь и меня вызвали за получением назначения, то сидевший за столом командир спросил, кто я по специальности и знаю ли минометы. Помнится, ответил я что-то вроде: «Гидрограф. Минометы видел раза два на картинке». На это последовал приказ: «Ну вот и хорошо, назначаетесь командиром взвода управления отдельного минометного дивизиона 66-й отдельной морской стрелковой бригады». Я ответил: «Есть», повернулся четко кругом и вышел.

В городок, что на севере Куйбышевской области, на железной дороге Ульяновск—Уфа, я выехал сразу же первым поездом. Назначили нас в бригады в основном по алфавитному списку, а бригад было четыре: 66, 67, 84-я и 85-я. Таким образом, я попал в 66-ю бригаду. Так я стал минометчиком, разведчиком и связистом штаба дивизиона сразу. Кроме того, на взвод возлагалась еще и обязанность охраны штаба. Сам же я был обязан во время боя корректировать огонь батарей с наблюдательного пункта, который располагался всегда рядом с передовой наступавших частей.

Более месяца бригада формировалась, но так своего формирования и не закончила. Запомнилось, что 4—5 декабря бригаду посетил К. Е. Ворошилов, а 6 декабря 1941 г. она начала грузиться в железнодорожные эшелоны для отправки па фронт. Хорошо помню, что материальную часть мы не получили — нам сказали, что минометы и боеприпасы будут нас ждать на месте выгрузки. Зато лошадей и фураж мы имели достаточно. Так что познакомиться с минометами я и мои бойцы могли только на примере ротных минометов, которые уже были в бригаде. Мой взвод, как и большинство подразделений бригады, был сформирован в основном из матросов Тихоокеанского флота и Амурской флотилии. В дивизионе были и нематросы, были даже и немолодые люди, отслужившие к началу войны кадровую службу. В лицо помню, наверное, всех бойцов, забыл лишь некоторых. Хорошо помню помкомвзвода Сергея Береснева — тихоокеанского моряка, старшину Назаренко — с Черноморского флота, студента из Сталинграда Пороло, матроса из Брянска Власепко, его земляка Шатулло, матросов Трегубова, Панасенко, Вторушина, ординарца Василия Точнова. Офицеров дивизиона помню всех, и после войны, без малого через сорок лот, узнал я, что живы И. Я. Зин-ченко, И. К. Денисенко, И. Н. Ткач; они же сообщили мне, что меня считали погибшим.

Ехали мы мимо Москвы на Архангельск, не доезжая которого, свернули на только что вступившую в строй железную дорогу Обозерский—Беломорск, или Сорока, как тогда чаще называли. Дальше поехали на юг вдоль Беломорканала и выгрузились на небольшой станции Со-сновец, если мне пе изменяет память. Затем снова грузились, ехали еще куда-то, получали на какой-то станции минометы и боеприпасы — все это в течение двух-трех ночей. Затем несколько суток шли пешком в страшный мороз, по колено увязая в снегу, до Хиж-озера, на высоком берегу которого заняли отведенное нам место. Сразу же стали оборудовать огневые позиции для минометов, а мой взвод — землянку и наблюдательный пункт на самом высоком месте берега, с которого, как на ладони, был виден противоположный берег озера, занятый противником.

Много позже я узнал, что нашей бригаде и приданным ей двум минометным взводам из 85-й бригады ставилась задача: разгромить противостоящие финские войска и помочь выйти из окружения 993-му мотострелковому полку в районе Хиж-озера2. Я хорошо помню январские бои 1942 г. на этом озере, помню свое боевое крещение, когда непроизвольно втискиваешься в землю от воя снарядов, которые, казалось, сейчас непременно разорвут тебя в клочья; помню прямое попадание в нашу землянку, когда только несколько добросовестно настланных накатов спасли если не всех, то многих от неминуемой гибели; помню первую разведку и первого убитого врага; помню первого погибшего товарища, помню Л. М. Аршанского, которого хоронили в скальном и промерзшем грунте; помню, как после разведки боем привозили убитых друзей; помню черные матросские шинели на льду Хиж-озера — их владельцы были наповал убиты пристрелянным огнем финнов ночью, во время атаки неприятельских укреплений... Все помню.

В официальном документе об этих январских боях говорилось предельно лаконично и весьма кратко: «В январе 1942 года бригада в пятидневном бою уничто-жила более 1500 солдат и офицеров противника и возложенную задачу выполнила»33. Контратаки противника успехов ему не принесли. А мы, моряки, получили хорошее боевое крещение на суше. Пригодились и знания, полученные в военно-морском училище. Мы, гидрографы, быстрее, чем сухопутные офицеры, производили расчеты для стрельбы, лучше ориентировались на местности — карты осваивали сразу. А затем проводили беседы о международном положении, выпускали «Боевые листки», некоторые из нас вели свободную «охоту»: снайперской стрельбой уничтожали врага. В дальнейшем наша бригада перешла к глубокой обороне, во время которой пополнялась личным составом, вооружением. Бойцы рыли укрытия, ходы сообщения, ходили в разведку, часто велась перестрелка через озеро. Чтобы предотвратить начинавшуюся цингу, бойцы в снегу искали клюкву и бруснику. С питанием было скверно: были перебои, и случалось, что неделями сидели на «клецках», которые готовили из запасов ржаной муки. Южнее нас, в Ленинграде, был голод.

В феврале группу офицеров и матросов принимали в ряды ВКП(б). Было это на передовой. Со мной беседовал старший политрук Алексей Данилович Кашин. 19 мая 1942 г. в селении Айталамба, где размещался политотдел, полковой комиссар Николай Андреевич Генералов вручил мне партийный билет. Вскоре после этого, в конце мая или в начале июня, нашу бригаду сняли с занимаемых рубежей и после кратковременного отдыха погрузили в эшелон. Опять вопросы вставали перед нами: куда?

Проехали Сороку и повернули на восток; доехали до Обозерского, и эшелон пошел на юг, к Москве. Ну, думаем, придется защищать столицу. Но столицу миновали, ехали на юг, с севера дальнего в сторону южную — до самой станицы Крымской на Кубани. По пути на станции Миллерово попали под сильную бомбежку.

Из станицы Крымской нас почему-то кидали по всему Таманскому полуострову: побывали в станицах Варени-ковской, Нижнебаканской, Неберджаевской, Гастагаев-ской, Джигинской, Старотитаровской. С горного перевала, о Верхнебаканского, в дымке был виден Новороссийск. Повсюду мы отрабатывали задачи по мипометной стрельбе, привязке на местности, рукопашному бою, а когда прибыли в Темрюк, то чаще всего проводили ночные погрузки на корабли и шлюпки, баркасы — отрабатывали задачи по посадке на корабли и высадке морского десанта.

Но затем нас совершенно неожиданно посадили в эшелон, и поезд двинулся через Сальские степи на север. Теперь становилось понятно, что нас перебрасывали на Дон, куда устремились фашисты, рвавшиеся к Сталинграду. Ехали мы с частыми остановками до ст. Гнило-аксайская. Это было в первой половине июля, жара стояла необыкновенная. После высадки в течение нескольких суток двигались дальше, по долине Дона, по правому берегу реки, преимущественно но ночам.

12 июля был создан Сталинградский фронт, и уже 17 июля передовые части советских войск столкнулись с фашистами на р. Чир.

25 июля прибыли в станицу Нижне-Чирскую и заняли оборону на ее подступах. Позже прочитал в одной книге об этом так: «В районе станицы Нижне-Чирской морские пехотинцы с ходу вступили в бой с превосходящими силами противника и нанесли ему большой урон в живой силе и технике»4. «Вступили в бой», «нанесли урон». Как это просто написано, и как было совсем непросто тогда.

Было это северо-западнее Нижне-Чирской, батальоны выдвинулись вперед, а артиллерийский дивизион и наш, минометный, расположились совсем рядом со станицей — в версте, не более. Мой наблюдательный пункт на сей раз располагался в непосредственной близости от штаба дивизиона. Весь вечер и ночью устанавливали минометы, определяли основные и запасные ориентиры. Не помню уж точно, сумели ли привести все минометы в боевое состояние или только часть их.

Утром 26 июля на равнину из-за пригорка выкатили фашистские танки. Они были видны, как на ладони. Фашисты явно не рассчитывали на оборону в этом районе и полным ходом мчались к станице, с ходу ведя огонь. Соседи-артиллеристы, раньше нас успевшие со своими 76-миллиметровками изготовиться к бою, отвечали быстро и точно. Затем вступил в дело и наш дивизион.

За танками шла мотопехота. Стреляли и по пехоте. Бросали гранаты. Два моряка 3-го батальона — старший лейтенант Вадим Федорович Стрельцов и сержант Иван Семенович Серов — со связками гранат бросились под танки и ценой собственной жизни подорвали их. Генерал В. И. Чуйков, командующий 64-й армией, в состав которой входила и наша бригада, о начале этого боя писал: «Вместо танков на обеспечение стыка 214-й и 229-й дивизий пришлось поставить батальоны морских пехотинцев 66-й бригады с их артиллерийским дивизионом, которые вскоре были атакованы с воздуха, а затем и немецкими танками. Моряки залегли и начали отбивать вражеские атаки»5.

Сколько времени отбивали эти вражеские атаки, каково было тогда состояние мое и моих бойцов, описать не могу, в памяти остались какие-то отрывки, второстепенные детали. Позже подсчитали, что было подбито 12 танков. Танковая атака фашистов захлебнулась, уцелевшие же машины повернули назад. Не установлено было тогда, да и никогда не будет установлено, кто именно подбил танки. Наград за этот бой мы не получали — не до них было, да и представлять к ним было некому, некогда было оформлением заниматься. Впрочем, заместитель командира дивизиона по политической части старший политрук Иван Петрович Гринько, видимо, думал об этом, когда писал политдонесение, обнаруженное через десятилетия. В нем говорится и о боевых делах моего взвода6. Наверное, надо сказать, что эти самые танки подбили, а уцелевшие заставили повернуть назад все моряки 66-й бригады. Именно так!

«До самого вечера танки и пехота противника к Нижпе-Чирской не подошли,— фиксировал командующий армией генерал В. И. Чуйков.— Упорство артиллеристов и морских пехотинцев противник принял за хорошо подготовленную оборону. Чтобы сломить сопротивление на этом участке обороны, на морскую пехоту и артиллеристов 66-й бригады противник бросил свою авиацию, которая волнами но 20—25 самолетов бомбила боевые порядки, тылы и переправы через реки Дон и Чир»7.

Ох, уж эта авиация. Именно она, а но танки решили исход боев в районе Нижне-Чирской. С танками матросы справлялись неплохо, а вот от авиации, от бомбежек и расстрелов на бреющем полете не было спасенья. Не видел я в тот день и нашей авиации, которая помогла бы очень и очень крепко, если бы появилась в воздухе в нужное время. Авиация противника сделала свое недоброе дело. Последовал приказ: отходить к переправе.

Поняв это, фашисты обрушили ураган огня. Самолеты, казалось, все время висели над нами, бомбили и расстреливали нас. Многие устремились к переправе. Офицеры пытались навести какой-то порядок. «Чтобы остановить людей и повозки, я послал на переправу находящихся около меня работников штаба и генерал-майора артиллерии Я. И. Броуда, — отмечал В. И. Чуйков. — Но все было напрасно: авиация противника уже заметила большое скопление людей и машин у переправы и начала их бомбить»8 8. А затем и мы оказались в водовороте событий. При отступлении я получил небольшое ранение в правую ногу; через несколько минут через мои ноги переехала 76-миллиметровая пушка, и я оказался в придорожном кювете. Активно передвигаться я не мог, поэтому невольно стал раздумывать над своим положением: вытащил пистолет, приготовился уничтожить полевую сумку с документами — сжечь их, а сам решил убить столько фашистов, сколько удастся, для себя же оставил для верности два патрона.

К счастью, приводить в исполнение этот план не пришлось, так как меня заметил ездовой нашего дивизиона Иван Бровкин из Рязани, ехавший па повозке, доверху груженной ящиками с минами и запряженной парой лошадей. Он помог мне забраться на мины, съехал с большака и улицами Нижне-Чирской стал подбираться к переправе. Нас заметил фашистский стервятник и буквально с 10—15 м сбрасывал бомбы. Они разрывались рядом, разрушали хаты, осколками были даже перебиты постромки , упряжи, по нас не коснулись, если не считать легкой занозы в правую лопатку.

Правда, конец налета мы переждали в воронке от бомбы, веря в то, что в одно и то же место бомба дважды не попадает. Обезумевшие лошади утащили нашу повозку к какому-то забору и дальше мчаться уже не могли. Все же И. Бровкину удалось переправить мины и меня с ними на восточный берег Дона, где мы разыскали наш дивизион. Он занимал оборону, готовил позиции. Мне оказали первую помощь, а И. П. Гринько, редкой душевной красоты человек, отправил в госпиталь. Из первого полевого госпиталя меня привезли на ст. Пруд-бой на машине, а затем оттуда на поезде в Сталинград. Всего несколько суток провел я в этом легендарном городе.

Запомнилось все, что было недалеко от вокзала. Нас положили во дворе какого-то высокого дома на носилки, так как мы подлежали дальнейшей эвакуации. Ежедневно бомбили по нескольку раз фугаспо-осколочными и зажигательными бомбами. Поэтому те из раненых, которые могли двигаться, использовались для тушения «зажигалок». Нам зачитали приказ Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина. «Ни шагу назад!» — требовал приказ.

5 августа нас вывозили из Сталинграда л тыл. Поезд шел в направлении ст. Поворино. Казалось, война на какое-то время предоставила нам, раненым, передышку. Но не тут-то было. Когда наш санитарный поезд с крестами на крышах вагонов миновал ст. Иловля, затем ст. Лог, отъехав от нее километров пять, не более, па него совершила налет фашистская авиация. Гитлеровцы отлично видели красные кресты на крышах и все же вершили свое черное дело.

Одна из бомб попала в вагон, в котором я ехал. Несколькими осколками меня ранило теперь уже в левую ногу и контузило, я долгое время не мог говорить. Очнулся на рельсах, под обломками вагона. На руках я забрался в уцелевшую часть вагона, разыскал чудом уцелевшую планшетку и таким же образом выполз из вагона, который уже горел. В двух-трех метрах от рельсов, от насыпи, я осмотрелся: кровь лила ручьем из голени, сапог был разодран в нескольких местах. Но не успел я что-либо сделать, как услышал снова вой самолетов. Израсходовав запас бомб, фашистские стервятники на бреющем полете расстреливали нас — раненых и медицинский персонал — всех выбравшихся из горящего поезда. Многие нашли свой конец под этими пулями; многие не сумели выбраться из огня и сгорели заживо.

Пули самолетных пулеметов меня миновали, хотя я, как и все, распластался на совершенно открытом месте. Я слышал вой моторов, стоны горящих людей, слышал (лежал лицом вниз) визг вонзающихся в землю и в соседей пуль и ждал своей очереди. Но мне повезло. Окончив свое мерзкое дело, фашистские самолеты совершили еще один залет: гитлеровские летчики явно любовались страшным зрелищем. С помощью сержанта-танкиста (тогда называли его помкомвзвода), который сохранил возможность передвигаться, я добрался до поселка Логовского, где нашел приют на ночь у сердобольной пожилой казачки: Она же перетянула ногу, забинтовала как могла рваные раны, напоила молоком, и я уснул на глиняном полу. Утром она же посадила меня на тачку и повезла на станции в надежде остановить какую-нибудь попутную машину, которая подбросила бы меня до ближайшего госпиталя. Но вражеская авиация и тут не оставила нас без внимания. Самолеты налетели на станцию как раз в то время, когда моя сестра милосердия привезла меня туда. Одна бомба угодила в четырехэтажное кирпичное здание, рядом с которым мы находились. Я, опираясь на какие-то палки, стоял и как мог благодарил казачку, которая, завидев самолеты, стала перебегать с тачкой большак. Падая от взрывной волны, я видел в последний раз эту женщину — она не добежала.

Свалился в яму рядом со зданием, меня завалило кирпичами, и долго не мог прийти в себя. Когда же ощутил, что жив, то часа два разгребал свою каменную могилу. Помогли оказавшиеся поблизости два солдата. Они окончательно откопали меня и посадили на попутную машину, которая, наконец-то, подбросила меня в Гусевку, где оказался полевой госпиталь. Оттуда меня перебросили в другой госпиталь — в Ольховку, затем в Камышин, где снова несколько раз пришлось испытать бомбежку. Из Камышина санитарный пароход переправил раненых в Ульяновск, где только 18 августа я оказался в госпитале, разместившемся в здании средней школы на улице Шевченко.

Моя сухопутная военная одиссея началась с Ульяновска и Ульяновском завершилась. Но со Сталинградом я еще не расстался. После госпиталя получил назначение в Волжскую военную флотилию, в Саратовский гидрографический район техником-аэрофотосъемщиком. Штаб флотилии размещался в Ульяновске. Мое пребывание в морской пехоте закончилось, началась другая глава участия в Великой Отечественной войне. Тут были и кратковременная учеба в Баку и Омске, служба на Ладоге, работа в блокированном еще Ленинграде, а затем длительное пребывание на Балтике, где приходилось обеспечивать боевое траление мин.




1 Там за Невой моря и океаны: История Высшего военно-морского ордена Ленина Краснознаменного ордена Ушакова училища имени М. В. Фрунзе. М.. 1976. с. 238.

2 Камалов X. X. Морская пехота в боях за Родину. М., 1966, с. 116.

3 Там же.

4 Гидрографы в Великой Отечественной войне. Л., 1975, с. 431.

5 Чуйков В. И. Сражение века. М., 1975, с. 34.

6 Морская доблесть. М., 1982, с. 117.

7 Чуйков В. И. Указ. соч., с. 35.

8 Там же, с. 30.



Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет