Василий Шукшин



жүктеу 0.92 Mb.
бет1/6
Дата21.01.2019
өлшемі0.92 Mb.
  1   2   3   4   5   6

Василий Шукшин. Калина красная

История эта началась в исправительно-трудовом лагере, севернее города

Н., в местах прекрасных и строгих.
Был вечер после трудового дня.

Люди собрались в клубе...

На сцену вышел широкоплечий мужчина с обветренным лицом и объявил:

- А сейчас хор бывших рецидивистов споет нам задумчивую песню

"Вечерний звон"!

На сцену из-за кулисы стали выходить участники хора - один за одним.

Они стали так, что образовали две группы - большую и малую. Хористы все

были далеко не "певучего" облика.

- В группе "бом-бом", - возвестил дальше широкоплечий и показал на

большую группу, - участвуют те, у кого завтра оканчивается срок

заключения. Это наша традиция, и мы ее храним.

Хор запел. То есть завели в малой группе, а в большой нагнули головы и

в нужный момент ударили с чувством:

- Бом-м, бом-м...

В группе "бом-бом" мы видим и нашего героя - Егора Прокудина,

сорокалетнего, стриженого. Он старался всерьез и, когда "звонили", морщил

лоб и качал круглой крестьянской головой - чтобы похоже было, что звук

колокола плывет и качается в вечернем воздухе.

Так закончился последний срок Егора Прокудина. Впереди - воля.
Утром в кабинете у одного из начальников произошел следующий разговор:

- Ну, расскажи, как думаешь жить, Прокудин? - спросил начальник. Он,

видимо, много-много раз спрашивал это - больно уж слова его вышли какие-то

готовые.


- Честно! - поторопился с ответом Егор, тоже, надо полагать, готовым,

потому что ответ выскочил поразительно легко.

- Да это-то я понимаю... А как? Как ты это себе представляешь?

- Думаю заняться сельским хозяйством, гражданин начальник.

- Товарищ.

- А? - не понял Егор.

- Теперь для тебя все - товарищи, - напомнил начальник.

- А-а! - с удовольствием вспомнил Прокудин. И даже посмеялся своей

забывчивости. - Да-да... Много будет товарищей!

- А что это тебя в сельское хозяйство-то потянуло? - искренне

поинтересовался начальник.

- Так я же ведь крестьянин! Родом-то. Вообще люблю природу. Куплю

корову...

- Корову? - удивился начальник.

- Корову. Вот с таким вымем. - Егор показал руками.

- Корову надо не по вымю выбирать. Если она еще молодая, какое же у

нее "вот такое" вымя? А ты выберешь ста-рую, у нее действительно вот такое

вымя... Толку-то что? Корова должна быть... стройная.

- Так это что же тогда - по ногам? - сугодничал Егор вопросом.

- Что?


- Выбирать-то. По ногам, что ли?

- Да почему по ногам? По породе. Существуют породы - такая-то

порода... Например, холмогорская... - Больше начальник не знал.

- Обожаю коров, - еще раз с силой сказал Егор. - Приведу ее в

стойло... поставлю...

Начальник и Егор помолчали, глядя друг на друга.

- Корова - это хорошо, - согласился начальник. - Только... что ж,

ты одной коровой и будешь заниматься? У тебя профессия-то есть какая-нибудь?

- У меня много профессий.

- Например?

Егор подумал, как если бы выбирал из множества своих профессий

наименее... как бы это сказать - меньше всего пригодную для воровских

целей.

- Слесарь...



Зазвонил телефон. Начальник взял трубку.

- Да. Да. А какой урок-то был? Тема-то какая? "Евгений Онегин"? Так, а

насчет кого они вопросы-то стали задавать? Татьяны? А что им там непонятно в

Татьяне? Что, говорю, им там... - Начальник некоторое время слушал тонкий

крикливый голос в трубке, укоризненно смотрел при этом на Егора и чуть кивал

головой: мол, все ясно. - Пусть... Слушай сюда: пусть они там демагогией не

занимаются! Что значит - будут дети, не будут дети?! Про это, что ли, поэма

написана! А то я им приду объясню! Ты им... Ладно, счас Николаев придет к

вам. - Начальник положил трубку и взял другую. Пока набирал номер,

недовольно проговорил: - Доценты мне... Николаев? Там у учительницы

литературы урок сорвали: начали вопросы задавать. А? "Евгений Онегин". Да

не насчет Онегина, а насчет Татьяны: будут у нее дети от старика или не

будут? Иди разберись. Давай. Во, доценты, понимаешь! - сказал начальник,

кладя трубку. - Вопросы начали задавать.

Егор посмеялся, представив этот урок литературы.

- Хотят знать...

- У тебя жена-то есть? - спросил начальник строго.

Егор вынул из нагрудного кармана фотографию и подал начальнику. Тот

взял, посмотрел.

- Это твоя жена? - спросил он, не скрывая удивления.

На фотографии была довольно красивая молодая женщина, добрая и ясная.

- Будущая, - сказал Егор. Ему не понравилось, что начальник

удивился. - Ждет меня. Но живую я ее ни разу не видел.

- Как это?

- Заочница. - Егор потянулся, взял фотографию. - Позвольте. - И

сам засмотрелся на милое русское простое лицо. - Байкалова Любовь

Федоровна. Какая доверчивость на лице, а! Это удивительно, правда? На

кассира похожа.

- И что она пишет?

- Пишет, что беду мою всю понимает... Но, говорит, не понимаю, как ты

додумался в тюрьму угодить? Хорошие письма. Покой от них... Муж был пьянчуга

- выгнала. А на людей все равно не обозлилась.

- А ты понимаешь, на что идешь? - негромко и серьезно спросил

начальник.

- Понимаю, - тоже негромко сказал Егор и спрятал фотографию.

- Во-первых, оденься как следует. Куда ты такой... Ванька с Пресни

заявишься. - Начальник недовольно оглядел Егора. - Что это за... почему

так одет-то?

Егор был в сапогах, в рубахе-косоворотке, в фуфайке и каком-то

форменном картузе - не то сельский шофер, не то слесарь-сантехник, с легким

намеком на участие в художественной самодеятельности.

Егор мельком оглядел себя, усмехнулся.

- Так надо было по роли. А потом уже не успел переодеться.

- Артисты... - только и сказал начальник и засмеялся. Он был не злой

человек, и его так и не перестали изумлять люди, изобретательность которых

не знает пределов.


И вот она - воля!

Это значит - захлопнулась за Егором дверь, и он очутился на улице

небольшого поселка. Он вздохнул всей грудью весеннего воздуха, зажмурился и

покрутил головой. Прошел немного и прислонился к забору. Мимо шла какая-то

старушка с сумочкой, остановилась.

- Вам плохо?

- Мне хорошо, мать, - сказал Егор. - Хорошо, что я весной сел. Надо

всегда весной садиться.

- Куда садиться? - не поняла старушка.

- В тюрьму.

Старушка только теперь сообразила, с кем говорит. Опасливо

отстранилась и посеменила дальше. Посмотрела еще на забор, мимо которого

шла. Опять оглянулась на Егора.

А Егор поднял руку навстречу "Волге". "Волга" остановилась. Егор стал

договариваться с шофером. Шофер сперва не соглашался везти, Егор достал из

кармана пачку денег, показал... и пошел садиться рядом с шофером.

В это время к ним подошла старушка, которая проявила участие к Егору,

- не поленилась перейти улицу.

- Я прошу извинить меня, - заговорила она, склоняясь к Егору. - А

почему именно весной?

- Садиться-то? Так весной сядешь - весной и выйдешь. Воля и весна!

Чего еще человеку надо? - Егор улыбнулся старушке и продекламировал: - Май

мой синий! Июнь голубой!

- Вон как!.. - Старушка изумилась. Выпрямилась и глядела на Егора,

как глядят в городе на коня - туда же, по улице идет, где машины. У

старушки было румяное морщинистое личико и ясные глаза. Она, сама того не

ведая, доставила Егору приятнейшую, дорогую минуту.

"Волга" поехала.

Старушка некоторое время смотрела вслед ей.

- Скажите... Поэт нашелся. Фет.

А Егор весь отдался движению. Кончился поселок, выскочили на простор.

- Нет ли у тебя какой музыки? - спросил Егор.

Шофер, молодой парень, достал одной рукой из-за спины транзисторный

магнитофон.

- Включи. Крайняя клавиша...

Егор включил какую-то славную музыку. Откинулся головой на сиденье,

закрыл глаза. Долго он ждал такого часа. Заждался.

- Рад? - спросил шофер.

- Рад? - очнулся Егор. - Рад... - Он точно на вкус попробовал это

словцо. - Видишь ли, малыш, если бы я жил три жизни, я бы одну просидел в

тюрьме, другую - отдал тебе, а третью - прожил бы сам, как хочу. Но так

как она у меня всего одна, то сейчас я, конечно, рад. А ты умеешь

радоваться? - Егор от полноты чувства мог иногда взбежать повыше - где

обитают слова красивые и пустые. - Умеешь, нет?

Шофер пожал плечами, ничего не ответил.

- Э-э, тухлое твое дело, сынок, - не умеешь.

- А чего радоваться-то?

Егор вдруг стал серьезным. Задумался. С ним это бывало - вдруг ни с

того ни с сего задумается.

- А? - спросил Егор из каких-то своих мыслей.

- Чего, говорю, шибко радоваться-то? - Шофер был парень трезвый и

занудливый.

- Ну, это я, брат, не знаю - чего радоваться, - заговорил Егор, с

неохотой возвращаясь из своего далекого далека. - Умеешь - радуйся, не

умеешь - сиди так. Тут не спрашивают. Стихи, например, любишь?

Парень опять неопределенно пожал плечами.

- Вот видишь, - с сожалением сказал Егор, - а ты радоваться

собрался.

- Я и не собирался радоваться.

- Стихи надо любить, - решительно закруглил Егор этот вялый разговор.

- Слушай, какие стихи бывают. - И Егор начал читать - с пропуском,

правда, потому что подзабыл.


...в снежную выбель

Заметалась звенящая жуть.

Здравствуй, ты, моя черная гибель,

Я навстречу тебе выхожу!


Город, город! Ты в схватке жестокой

Окрестил нас как падаль и мразь.

Стынет поле в тоске...
какой-то... Тут подзабыл малость.
Телеграфными столбами давясь...
Тут опять забыл. Дальше:
Пусть для сердца тягуче колко,

Это песня звериных прав!..

...Так охотники травят волка,

Зажимая в тиски облав.


Зверь припал... и из пасмурных недр

Кто-то спустит сейчас курки...

Вдруг прыжок... и двуногого недруга

Раздирают на части клыки.


О, привет тебе, зверь мой любимый!

Ты недаром даешься ножу.

Как и ты - я, отвсюду гонимый,

Средь железных врагов прохожу.


Как и ты - я всегда наготове,

И хоть слышу победный рожок,

Но отпробует вражеской крови

Мой последний, смертельный прыжок.


И пускай я на рыхлую выбель

Упаду и зароюсь в снегу...

Все же песню отмщенья за гибель

Пропоют мне на том берегу.


Егор, сам оглушенный силой слов, некоторое время сидел, стиснув зубы,

глядел вперед. И была в его взгляде, сосредоточенном, устремленном вдаль,

решимость, точно и сам он бросил прямой вызов кому-то и не страшился ни

тогда, ни теперь.

- Как стихи? - спросил Егор.

- Хорошие стихи.

- Хорошие. Как стакан спирту дернул, - сказал Егор. - А ты: не люблю

стихи. Молодой еще, надо всем интересоваться. Останови-ка... я своих

подружек встретил.

Шофер не понял, каких он подружек встретил, но остановился.

Егор вышел из машины... Вокруг был сплошной березовый лес. И такой это

был чистый белый мир на черной еще земле, такое свечение!.. Егор прислонился

к березке, огляделся кругом.

- Ну, ты глянь, что делается! - сказал он с тихим восторгом.

Повернулся к березке, погладил ее ладонью. - Здорово! Ишь ты какая...

Невеста какая. Жениха ждешь? Скоро уж, скоро. - Егор быстро вернулся к

машине. Все теперь было понятно. Нужен выход какой-нибудь. И скорее.

Немедленно.

- Жми, малыш, на весь костыль. А то у меня сердце сейчас из груди

выпрыгнет: надо что-то сделать. Ты спиртного с собой не возишь?

- Откуда!

- Ну, тогда рули. Сколько стоит твой музыкальный ящичек?

- Двести.

- Беру за триста. Он мне понравился.


В областном городе, на окраине, Егор велел остановиться, не доезжая

того дома, где должны быть свои люди. Щедро расплатился с шофером, взял

музыкальный ящичек и двора-ми, сложно, пошел "на хату".

"Малина" была в сборе.

Сидела приятная молодая женщина с гитарой. Сидел около телефона некий

здоровый лоб, похожий на бульдога, упорно смотрел на телефон. Сидели четыре

девицы с голыми ногами... Ходил по комнате рослый молодой парень,

поглядывал на телефон... Сидел в кресле Губошлеп с темными зубами,

потягивал из фужера шампанское... Еще человек пять-шесть молодых парней

сидели кто где - курили или просто так.

Комната была драная, гадкая. Синенькие какие-то обои, захватанные и

тоже дранью, совсем уж некстати напоминали цветом своим весеннее небо, и от

этого вовсе нехорошо было в этом вонючем сокрытом мирке, тяжко. Про такие

обиталища говорят, обижая зверей, - логово.

Все сидели в каком-то странном оцепенении. Время от времени поглядывали

на телефон. Напряжение чувствовалось во всем. Только скуластенькая молодая

женщина чуть перебирала струны и негромко, красиво пела, хрипловато, но

очень душевно:


Калина красная,

Калина вызрела,

Я у залеточки

Характер вызнала.


Характер вызнала,

Характер - ой какой,

Я не уважила,

А он пошел к другой...

А я...
Во входную дверь негромко постучали условным стуком. Все сидящие

дернулись, как от вскрика.

- Цыть! - сказал Губошлеп. И весело посмотрел на всех. - Нервы, -

еще сказал Губошлеп. И взглядом послал одного открыть дверь.

Пошел рослый парень.

- Цепочка, - сказал Губошлеп. И сунул руку в карман. И ждал.

Рослый парень, не скидывая дверной цепочки, приоткрыл дверь... И

поспешно скинул цепочку, оглянулся на всех...

Дверь закрылась.

И вдруг за дверью грянул марш. Егор пинком открыл ее и вошел под марш.

На него зашикали и повскакали с мест.

Егор выключил магнитофон, удивленно огляделся.

К нему подходили, здоровались... Но старались не шуметь.

- Привет, Горе. (Такова была кличка Егора - Горе.)

- Здорово.

- Отпыхтел?

Егор подавал руку, но все не мог понять, что здесь такое. Много было

знакомых, а были не просто знакомые - была тут Люсьен (скуластенькая), был,

наконец, Губошлеп - их Егор рад был видеть. Но что они?

- А чего вы такие все?

- Ларек наши берут, - пояснил один, здороваясь. - Должны звонить...

Ждем.


Очень обрадовалась Егору скуластенькая женщина. Она повисла у него на

шее... И всего исцеловала. Глаза ее, чуть влажные, прямо сияли от

неподдельной радости.

- Горе ты мое!.. Я тебя сегодня во сне видела...

- Ну-ну, - говорил счастливый Егор. - И что я во сне делал?

- Обнимал меня. Крепко-крепко.

- А ты ни с кем меня не спутала?

- Горе!..

- А ну, повернись-ка, сынку! - сказал Губошлеп. - Экий ты какой

стал!


Егор подошел к Губошлепу, они сдержанно обнялись. Губошлеп так и не

встал. Весело смотрел на Егора.

- Я вспоминаю один весенний вечер... - заговорил Губошлеп. И все

стихли. - В воздухе было немножко сыро, на вокзале - сотни людей. От

чемоданов рябит в глазах. Все люди взволнованы - все хотят уехать. И среди

этих взволнованных, нервных сидел один... Сидел он на своем деревенском

сундуке и думал горькую думу. К нему подошел некий изящный молодой человек и

спросил: "Что пригорюнился, добрый молодец?" - "Да вот... горе у меня! Один

на земле остался, не знаю, куда деваться". Тогда молодой человек...

Зазвонил телефон. Всех опять как током дернуло.

- Да? - вроде как безразлично спросил парень, похожий на бульдога. И

долго слушал. И кивал. - Все сидим здесь. Я не отхожу от телефона. Все

здесь, Горе пришел... Да. Только что. Ждем. Ждем. - Похожий на бульдога

положил трубку и повернулся ко всем. - Начали.

Все пришли в нервное движение.

- Шампанзе! - велел Губошлеп.

Бутылки с шампанским пошли по рукам.

- Что за ларек? - спросил Егор Губошлепа.

- Кусков на восемь, - сказал тот. - Твое здоровье!

Выпили.


- Люсьен... Что-нибудь... снять напряжение, - попросил Губошлеп. Он

был худой, спокойный и чрезвычайно наглый, глаза очень наглые.

- Я буду петь про любовь, - сказала приятная Люсьен. И тряхнула

крашеной головой, и с маху положила ладонь на струны. И все стихли.


Тары-бары-растабары,

Чары-чары...

Очи-ночь.

Кто не весел,

Кто в печали -

Уходите прочь!

Во лугах, под покровом ночи,

Счастье даром раздают!

Очи, очи...

Сердце хочет:

Поманите - я пойду!

Тары-бары-растабары...


Опять зазвонил телефон. Вмиг повисла гробовая тишина.

- Да? - изо всех сил спокойно сказал Бульдог в трубку. - Нет, вы

ошиблись номером. Ничего, пожалуйста. Бывает, бывает. - Бульдог положил

трубку. - В прачечную звонит, сука.

Все пришли в движение.

- Шампанзе! - опять велел Губошлеп. - Горе, от кого поклоны принес?

- Потом, - сказал Егор. - Дай я сперва нагляжусь на вас. Вот, вишь,

тут молодые люди незнакомые... Ну-ка, я познакомлюсь.

Молодые люди по второму разу, с почтением подавали руки. Егор

внимательно, с усмешкой заглядывал им в глаза. И кивал головой, и говорил:

"Так, так".

- Хочу плясать! - заявила Люсьен. И трахнула фужер об пол.

- Ша, Люсьен, - сказал Губошлеп. - Не заводись.

- Иди ты к дьяволу! - сказала подпившая Люсьен. - Горе, наш коронный

номер!

И Егор тоже с силой бросил свой фужер. И у него тоже заблестели глаза.



- Ну-ка, молодые люди, дайте круг. Брысь!

- Ша, Горе! - повысил голос Губошлеп. - Выбрали время!

- Да мы же услышим звонок! - заговорили со всех сторон Губошлепу. -

Пусть сбацают.

- Чего ты? Пусть выйдут!

- Бульдя же сидит на телефоне.

Губошлеп вынул платочек и хоть запоздало, но важно, как Пугачев, махнул

им.


Две гитары дернули "Барыню".

Пошла Люсьен... Ах, как она плясала! Она умела. Не размашисто, нет, а

четко, легко, с большим тактом. Вроде вколачивала каблучками в гроб свою

калеку-жизнь, а сама, как птица, била крыльями - чтоб отлететь. Много она

вкладывала в пляску. Она даже красивой вдруг сделалась, родной и милой...

Егор, когда Люсьен подступала к нему, начинал тоже и работал только

ногами. Руки заложены за спину, ничего вроде особенного, не прыгал козлом

- а тоже хорошо. Хорошо у них выходило. Таилось что-то за этой пляской -

неизжитое, незабытое.

- Вот какой минуты ждала моя многострадальная душа, - сказал Егор

вполне серьезно. Такой, верно, ждалась ему желанная воля.

- Подожди, Егорушка, я еще не так успокою твою душу, - откликнулась

Люсьен. - Ах как я ее успокою! И сама успокоюсь.

- Успокой, Люсьен. А то она плачет.

- Успокою. Я прижму ее к сердцу, голубку, скажу ей: "Устала? Милая...

милая... добрая... Устала".

- Смотри, не клюнула бы эта голубка, - встрял в этот деланный

разговор Губошлеп. - А то клюнет.

- Нет, она не злая, - серьезно сказал Егор, не глядя на Губошлепа. И

жесткость легла тенью на его доброе лицо. Но плясать они не перестали, они

плясали. На них хотелось без конца смотреть, и молодые люди смотрели, с

какой-то тревогой смотрели, жадно, как будто заколачивалась в гроб некая

отвратительная часть и их жизни тоже - можно потом выйти на белый свет, а

там - весна.

- Она устала в клетке, - сказала Люсьен нежно.

- Она плачет, - сказал Егор. - Нужен праздник.

- По темечку ее... Прутиком, - сказал Губошлеп. - Она успокоится.

- Какие люди, Егорушка! А? - воскликнула Люсьен. - Какие злые!

- Ну, на злых, Люсьен, мы сами - волки. Но душа-то, душа-то...

Плачет.


- Успокоим, Егорушка, успокоим. Я же волшебница, я все чары свои пущу

в ход...


- Из голубей похлебка хорошая, - сказал ехидный Губошлеп. Весь он,

худой как нож, собранный, страшный своей молодой ненужностью, весь он ушел

в свои глаза. Глаза горели злобой.

- Нет, она плачет! - остервенело сказал Егор. - Плачет! Тесно ей там

- плачет! - Он рванул рубаху... И стал против Губошлепа. Гитары смолкли. И

смолк перепляс волшебницы Люсьен.

Губошлеп держал уже руку в кармане.

- Опять ты за старое, Горе? - спросил он, удовлетворенный.

- Я тебе, наверно, последний раз говорю, - спокойно тоже и устало

сказал Егор, застегивая рубаху. - Не тронь меня за болячку... Когда-нибудь

ты не успеешь сунуть руку в карман. Я тебе сказал.

- Я слышал.

- Эх-х!.. - огорчилась Люсьен. - Скука... Опять покойники, кровь...

Бр-р... Налей-ка мне шампанского, дружок.

Зазвонил телефон. Про него как-то забыли все.

Бульдог кинулся к аппарату, схватил трубку... Поднес к уху, и она

обожгла его. Он бросил ее на рычажки.

Первым вскочил с места Губошлеп. Он был стремительный человек. Но все

же он был спокоен.

- Сгорели, - коротко и ужасно сказал Бульдог.

- По одному - кто куда, - скомандовал Губошлеп. - Веером. На две

недели все умерли. Время!

Стали исчезать по одному. Исчезать они, как видно, умели. Никто ничего

не спрашивал.

- Ни одной пары! - еще сказал Губошлеп. - Сбор у Иванова. Не раньше

десяти дней.

Егор сел к столу, налил фужер шампанского, выпил.

- Ты что, Горе? - спросил Губошлеп.

- Я?.. - Егор помедлил в задумчивости. - Я, кажется, действительно

займусь сельским хозяйством.

Люсьен и Губошлеп стояли над ним в недоумении.

- Каким сельским хозяйством?

- Уходить надо, чего ты сел?! - встряхнула его Люсьен.

Егор очнулся. Встал.

- Уходить? Опять уходить... Когда же я буду приходить, граждане? А где

мой славный ящичек?.. А, вот он. Обязательно надо уходить? Может...

- Что ты! Через десять минут здесь будут. Наверно, выследили.

Люсьен пошла к выходу.

Егор двинулся было за ней, но Губошлеп мягко остановил его за плечо. И

мягко сказал:

- Не надо. Погорим. Мы скоро все увидимся...

- А ты с ней пойдешь? - прямо спросил Егор.

- Нет, - твердо и, похоже, честно сказал Губошлеп. - Иди! - резко

крикнул он Люсьен, которая задержалась в дверях.

Люсьен недобро глянула на Губошлепа и вышла.

- Отдохни где-нибудь, - сказал Губошлеп, наливая в два фужера. -

Отдохни, дружок, - хоть к Кольке Королю, хоть к Ваньке Самыкину, у него

уголок хороший. А меня прости за... сегодняшнее. Но... Горе ты мое, Горе, ты

же мне тоже на болячку жмешь, только не замечаешь. Давай. Со встречей. И -

до свиданья пока. Не горюй. Гроши есть?

- Есть. Мне там собрали...

- А то могу подкинуть.

- Давай, - передумал Егор.

Губошлеп вытащил из кармана и дал сколько-то Егору. Пачку.

- Где будешь?

- Не знаю. Найду кого-нибудь. Как же вы так - завалились-то?..

В это время в комнату скользнул один из молодых, белый от испуга.

- Квартал окружили, - сказал он.

- А ты что?

- Я не знаю куда... Я вам сказать.

- Сам прет на рога, - засмеялся Губошлеп. - Чего ж ты опять сюда-то?

Ах, милый ты мой, теленочек мой... За мной, братики!

Они вышли каким-то черным ходом и направились было вдоль стены в

сторону улицы, но оттуда, с той стороны, послышались крепкие шаги патруля.

Они - в другую сторону, но и оттуда раздались тоже шаги...


Каталог: biblio -> 5-9 -> literature -> rus
rus -> Толстой Алексей Николаевич
rus -> Толстой Алексей Николаевич
rus -> Альфред Шклярский Томек на тропе войны Приключения Томека Вильмовского – 3 ocr wesha the Leopard «Шклярский А. Томек на тропе войны»
rus -> Владислав Крапивин
rus -> Аркадий стругацкий
rus -> Альфред Шклярский Томек ищет Снежного Человека Приключения Томека Вильмовского – 4 ocr wesha the Leopard «Шклярский А. Томек ищет снежного человека»
rus -> Альфред Шклярский Томек в Гран Чако Приключения Томека Вильмовского – 8 Spellcheck by Wesha the Leopard «Альфред Шклярский. Томек в Томек в Гран Чако – Вологда: пф «Полиграфист»


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет