Вильгельм дильтей



жүктеу 401.01 Kb.
бет3/3
Дата12.09.2017
өлшемі401.01 Kb.
1   2   3

258

нанной взаимосвязи, деятельной во всей организации творения и ура­зумеваемой по его внутренней форме; от поэта не требуется, чтобы он осознавал ее, да он никогда ее полностью и не осознает; толкователь ее вычленяет, и вот, вероятно, величайшее торжество герменевтики. Так что существующие в настоящее время правила, единственный способ достичь общезначимости, должны быть дополнены изложением творческих методов гениальных истолкователей, действовавших в различных областях. Ибо в этом — сила побуждения. Необходимо проводить это во всех методах наук о духе. Тогда взаимосвязь такова — метод творческой гениалъности[;] уже обретенные в нем абстрактные правила, что обусловлены субъективно^,] выведение общезначимого правила из гносеологического основания.



Наконец, герменевтические методы находятся во взаимосвязи с литературной, филологической и исторической критикой, и это целое подводит к объяснению единичных явлений. Между истолкованием и объяснением — различие лишь по степени, и нет твердой границы. Ибо разумение — задача бесконечная. Однако в дисциплинах граница пола­гается так, что психология и наука о системах применяются теперь как абстрактные системы.

Согласно принципу неотделимости постижения и оценивания с герменевтическим процессом необходимо связана литературная критика, она даже имманентна ему. Без чувства ценности не бывает разумения — од­нако лишь путем сравнения ценность устанавливается объективно и общезначимо. Это требует затем установления нормативного, к при­меру, в жанре драмы. Отсюда в дальнейшем и будет исходить филоло­гическая критика. Устанавливается сообразность целого, а исключают­ся лишь противоречащие части. Лахман , Гораций Риббека и т.д. Или же норма на основании других произведений, не соответствующие ей произведения исключаются, — шекспировская критика. Критика Пла­тона.

Так что [литературная] критика — предпосылка филологической: она получает импульс, спотыкаясь о невразумительное и лишенное ценности, и критика [литературная], в качестве эстетической стороны критики филологической, пользуется последней как своим вспомога­тельным средством. Критика историческая — это только одна отрасль

Карл Лахман (1793-1851), основатель современной критики текста как методологии установления аутентичной формы памятника письменности. Комментатор Лукреция, издатель Катулла и Тибулла, историк немецкого языка и литературы.

Отто Риббек (1827-1898), историк литературы Древнего Рима.

259


критики, подобно критике эстетической в ее исходной точке. Как и тут, теперь во всем дальнейшем развитие, в одном случае — в сторону теории литературы, эстетики и т. д., в другом, в сторону историогра­фии и т. д.

II.


Филология — это, как по праву говорит Бёк, «познание произведен­ного человеческим духом» («Энциклопедия», 10). Но если он парадок­сальным образом добавляет еще — «т. е. познанного», — то парадокс этот зиждется на ложной предпосылке, будто познанное и произведен­ное — это одно и то же. В действительности в производстве взаимодей­ствуют все духовные силы, а в поэтическом создании или в послании Павла заключено нечто большее, нежели познание.

Если постигать понятие предельно широко, то филология — не что иное, как взаимосвязь деятельностей, через посредство которых пони­мается историческое. Тогда филология — это взаимосвязь, направлен­ная на познание единичного. И государственный строй афинян — это ведь тоже единичное, даже если он и выступает как система, предста-вимая во всеобщих отношениях.

Трудности, заключенные в подобных понятиях, решаемы — на ос­новании самого протекания развития дисциплины 'филология' и дис­циплины 'история'.

Всякий обязан согласиться с глубоко проходящим различием между познанием единичного как ценного и познанием всеобщей системати­ческой взаимосвязи наук о духе. Такое упорядочивание границы совершенно ясно. А что при этом существует взаимодействие и филология тоже ну­ждается в систематическом знании политики и т. д., само собой разу­меется (против Вундта).

Филология сложилась как познание данного в письменных созда­ниях. Если же сюда добавлялись еще и памятники, то предметом ее становилось то, что Шлейермахер называл деятельностью символиза­ции. История со своей стороны начинала с политических действий, войн, ..., укладов. Однако такое содержательное разделение было преодо­лено, когда филология как практическая дисциплина вовлекла в свою область и государственные древности. С другой стороны развилось различие между методической деятельностью и изложением истории. Но и такое различие было преодолено практической дисциплиной, как только она вовлекла в свою область литературу и историю искусства.

260


Так что тут, между филологией и историей происходит упорядочивание грани­цы. А оно возможно лишь при условии, что практические интересы факультетской науки будут полностью отставлены в сторону. Это всего лучше [показывает] Узенер э.

Если же теперь мы обязаны понимать весь процесс познания еди­ничного как единую взаимосвязь, то тогда возникает вопрос, возможно ли разделять разумение и объяснение в обычном словоупотреблении. Нет, не возможно, поскольку во всяком разумении всеобщие воззрения тоже действуют, в качестве реального знания, но только уже не как разде­ленные, посредством метода, аналогичного дедукции, — не одни только психологические, а также и ... и т.д. Так что тут мы имеем дело с из­вестной последовательностью ступеней: повсюду, где всеобщие воззрения применяются, сознательно и методично, для всестороннего познания единично­го, выражение 'объяснение' обретает свое место как такой вид познания еди­ничного. Но оно тут оправдано, только если мы продолжаем сознавать, что не может быть и речи о полном разрешении единичного во всеоб­щем.

Тут и решается спорный вопрос о том, чту есть всеобщее, лежащее в основе разумения, — осознанность психического опыта или же наука психология. Если техника познания единичного получает свое завер­шение в объяснении, то психологическая наука точно так же служит для нее основой, как и все иные систематические науки о духе. Отно­шение это я уже показал на примере истории.

III.


Отношение учения о правилах истолкования к самому методу ис­толкования — то же самое, какое являют нам логика или эстетика. Ме­тод благодаря учению сводится к формулам, а формулы возводятся к целевой взаимосвязи, в какой возникает метод. Благодаря такому уче­нию всякий раз усиливается энергия духовного движения, чьим выра­жением оно служит. Ибо учение поднимает метод до сознательной виртуозности и развивает его до тех выводов, какие становятся воз­можными благодаря формуле; познавая правовые основания методов, оно укрепляет уверенность, с какой пользуются методом.

Герман Узенер (1834-1905), зять Дильтея, в своих исследованиях эпику­рейства сочетал филологический подход с новой методологией сравни­тельного изучений религий и этнографией. Среди его многочисленных учеников историк искусства Аби Варбург.



261

Однако, иное воздействие учения о правилах заходит куда глубже. Чтобы распознать его, нам следует от отдельных герменевтических си­стем перейти к их исторической взаимосвязи. Всякое учение сужено до определенного метода, принятого в такую-то эпоху, и развивает его формулу. Так, как только историческое мышление созревает для этого, для герменевтики и критики, для эстетики и риторики, этики и поли­тики возникает задача — дополнить свое прежнее обоснование, опи­рающимся на целевую взаимосвязь, обоснованием новым, историче­ским. Историческое сознание обязано возвыситься над методом от­дельной эпохи, и этого возможно достичь, если только собрать в себе все прежде возникавшие направления в рамках целевой взаимосвязи интерпретации и критики, поэзии и красноречия, — если затем взве­сить их, отграничить друг от друга, прояснить ценность их из отноше­ния к их же целевой взаимосвязи, определить границы, в каких удовле­творяют они человеческой глубине такой взаимосвязи, и наконец по­стичь все эти исторические направления в рамках одной целевой взаи­мосвязи как ряд заключенных в ней возможностей. А для такой исто­рической работы наделено решающим значением то, что она может сочетаться с формулами учения о правилах как аббревиатурами исто­рических направлений. Так что в размышлении о методе, с помощью которого такая-то целевая взаимосвязь способна решать содержащиеся в ней задачи, заключена своя внутренняя диалектика, и эта диалектика позволяет мышлению пройти через исторически ограниченные на­правления, через отвечающие им формулы и подойти к универсально­сти, какая всегда и везде связана с историческим мышлением. Так что здесь, как и повсюду, само историческое мышление становится творче­ским, — поднимая деятельность человека в обществе над границами момента и места.



Вот точка зрения, которая историческое изучение герменевтиче­ского учения о правилах связывает с изучением методов истолкования, а то и другое соединяет с систематической задачей герменевтики.

262

Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет