Выражаем глубокую признательность Международному фонду «Культурная инициатива» и лично Джорджу Соросу за финансовую поддержку серии


htm - glava04 Глава IV. Открытие мира и человека



бет11/35
Дата17.03.2018
өлшемі8.03 Mb.
#21364
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   35



00.htm - glava04

Глава IV. Открытие мира и человека.

 

Итальянский дух, свободный от бесчисленных ограничений, препятствовавших продвижению вперед в других странах, высокоразвитый индивидуально и вышколенный наследием античности, обратился к открытию окружающего мира, отважившись на то, чтобы приступить к его изображению в слове и форме. То, каким образом разрешило эту задачу искусство, будет рассказано в другом месте359*.В отношении поездок итальянцев в дальние края мы можем здесь себе позволить лишь замечание общего характера. Крестовые походы распахнули перед всеми европейцами дали и повсеместно пробудили авантюристический дух странствий. Очень затруднительно указать с точностью момент, начиная с которого дух этот начинает сочетаться с познавательным порывом или полностью становится ему на службу; как бы то ни было, раньше всего и в наиболее выраженной форме это произошло у итальянцев. Само их участие в крестовых походах имело иной смысл, нежели участие в них прочих наций, потому что итальянцы имели уже флот и коммерческие интересы на Востоке. С давних пор Средиземное море давало своим обитателям иное воспитание, нежели то, что получали жители удаленных от моря областей, а быть искателями приключений в том смысле, в каком ими были северяне, итальянцы вообще неспособны по природе. Теперь же, когда итальянцы освоились во всех восточных средиземноморских гаванях, вполне естественно, что самые предприимчивые из них примкнули к сфере грандиозной кочевой жизни мусульман, которая также имела сюда выход: таким образом перед ними открывалась целая часть света. А не то их увлекала за собой, как это случилось с венецианцем Поло360*, волны монгольского мира, которые уносили их еще дальше, к подножию трона Великого Хана. Уже достаточно рано нам приходится столкнуться с отдельными итальянцами, принимавшими участие в открытиях в акватории



 

==185

 Атлантического океана, как, например, генуэзцы, еще в XIII в. открывшие Канарские острова1. В том же 1291 г., когда пала Птолемаида361*, последний обломок христианского Востока, те же генуэзцы предприняли первую известную нам попытку открыть морской путь в Ост-Индию2362*, Колумб был лишь величайшим из целой плеяды итальянцев, состоявших на службе у западных держав и предводительствовавших их вылазками в дальние моря. Однако истинным первооткрывателем является не тот, кто случайно куда-нибудь забрел, но тот, кто искал  и нашел лишь такой человек находится в непосредственной связи с мыслями и интересами своих предшественников, и отчет, который он впоследствии дает о том, что им совершено, отвечает соответствующим требованиям. По этой причине на протяжении всего позднего средневековья итальянцы оставались в полном смысле народом первооткрывателем, пусть даже отдельные случаи их первенства в отношении прибытия на тот или иной берег оспариваются.

Более детальное обоснование этого утверждения относится к специальной области истории географических открытий. Однако снова и снова благородный образ великого генуэзца внушает нам восхищение: он бросил вызов новому континенту по другую сторону водных просторов, стал его разыскивать и нашел, он первым осмелился сказать il mondo e росо - Земля не столь велика, как принято считать. В то время как Испания дала итальянцам Александра VI, Италия подарила Испании Колумба: за несколько недель до смерти этого папы (7 июля 1503 г.) Колумб отправляет с Ямайки неблагодарному католическому королю363* свое замечательное письмо, которое никогда не смогут читать без величайшего волнения все последующие поколения. В кодицилле к своему завещанию, датированном «Вальядолид, 4 мая 1506 г. », он отказывает «своей горячо любимой родине, республике Генуя, молитвенник, подаренный ему папой Александром и служивший ему величайшим утешением в темнице, в битве и превратностях судьбы». Тем самым, как представляется, на это внушающее ужас имя Борджа был брошен последний отблеск милосердия и благости.

Также кратко, как истории путешествий, нам следует коснуться и развития у итальянцев географических представлений, их участия в космографии. Даже при беглом сравнении их достижений с достижениями других народов обнаруживается их явное и существовавшее с самых давних пор преимущество. Где за пределами Италии возможно встретить в середине XV в такое со­

 

==186

единение интереса к географии, статистике и истории, какое мы обнаруживаем у Энея Сильвия, где можно разыскать такое сравнительно высокообразованное изложение? Не только в главном своем, собственно космографическом труде, но также в письмах и комментариях он с одинаковым мастерством изображает ландшафты, города, обычаи, ремесла и статьи доходов населения, политические системы и конституции  на основании своих собственных впечатлений или сообщений очевидцев. Разумеется, значение того, что описывается им лишь на основании книг, более ограничено. Уже краткий очерк этой альпийской долины в Тироле, где Фридрих III пожаловал ему приход с содержанием, касается всех существенных жизненных аспектов этой местности и обнаруживает дар и методику объективных наблюдений и сравнений, которыми мог обладать только воспитанный на древних образцах соотечественник Колумба. Тысячи и тысячи людей  по крайней мере фрагментарно  видели и знали то же, что знал он, однако у них не было никакого побуждения набросать на этом основании картину, как не было и сознания того, что мир в таких картинах нуждается.

Также и в области космографии напрасно будет трудиться тот, кто попытался бы установить точное соотношение сведений, полученных путем изучения античных источников, и озарений собственно итальянского гения. Итальянцы объективно наблюдают предметы нашего мира и объективно с ними обращаются еще прежде, чем их знакомство с античностью станет более детальным, потому что сами они являются полуантичным народом, а также в силу того, что к этому их подготовляет их политическое состояние. Однако итальянцы не смогли бы так быстро достичь зрелости, если бы им не указали путь древние географы. Наконец, невозможно переоценить воздействие уже существовавших итальянских космографии на дух и намерения путешественников, первооткрывателей. И усилия дилетантов (пусть даже столь невысокой будет наша оценка заслуг Энея Сильвия) в области той или иной науки в состоянии возбудить такой всеобщий интерес к предмету, что он создаст для новых смельчаков почву преобладающего в обществе мнения, благоприятной предрасположенности окружающих. Истинные первооткрыватели во всех областях хорошо сознают, чем они обязаны таким посредникам.

Что касается позиций, завоеванных итальянцами в области естественных наук, то нам следует сослаться на отдельные специальные исследования, из которых нам известна лишь, судя по всему, чрезвычайно поверхностная и впадающая в негати­

 

==187

вистский уклон работа Либри6. Борьба относительно приоритета в вопросах отдельных открытий затрагивает нас тем меньше, что мы придерживаемся той точки зрения, что во всякое время и в каждом культурном народе вполне возможно появление человека с весьма заурядной подготовкой, который, будучи побуждаем непреодолимым порывом, бросается в объятия эмпирической науке и благодаря природному дарованию демонстрирует поразительные успехи. Такими людьми были Герберт Реймсский364* и Роджер Бэкон366*; то, что они притом в полном объеме владели всем объемом знаний в своих областях, было просто необходимым следствием их целеустремленности. Ведь стоило только разорвать покров всеобщего заблуждения, вырваться из плена традиции и книг, преодолеть робость перед природой  и их взору открывались сотни и тысячи задач. Несколько иначе обстоит дело в том случае, если наблюдение природы и ее исследование присуще данному народу по преимуществу  и раньше, чем другим народам, где первопроходцу таким образом ничто не угрожает и ничто не обрекает на завесу молчания, но, напротив, он может рассчитывать на содействие со стороны родственных душ. То, что именно так и обстояло дело в Италии, можно считать точно удостоверенным6.Не без гордости итальянские естествоиспытатели отмечают в «Божественной комедии» указания и отзвуки естественнонаучных интересов Данте7. Мы не в состоянии судить относительно отдельных открытий или приоритетов на первое упоминание, которые приписываются ими Данте, однако всякому непосвященному бросается в глаза та полнота восприятия окружающего мира, о которой свидетельствуют дантовские образы и сравнения. Больше, чем всякий другой поэт Нового времени, заимствует он их у действительности, будь то природа или человеческая жизнь, и никогда не пользуется ими просто как украшениями, но всегда  для того, чтобы создать наиболее верное представление о том, что хочет сказать. В качестве профессионального ученого является он нам преимущественно в области астрономии, хотя не следует забывать о том, что многие места из бессмертной поэмы, представляющиеся нам теперь специально учеными, в те времена были понятны каждому. Отвлекаясь от своей учености, Данте адресуется именно к народной науке о небе, которую итальянцы, хотя бы в качестве мореплавателей, разделяли с людьми древности. Часы и календарь, распространившиеся в Новое время, сделали излишними эти сведения относительно восхода и захода созвездий, а с ними исчезло и все то, что пробуждало в народе интерес к

 

==188

 астрономии. Теперь имеются учебники по астрономии, да и в гимназической программе она значится, так что любой ребенок знает, что Земля движется вокруг Солнца (чего, кстати, не знал Данте), однако живое участие уступило здесь место полнейшему равнодушию, если только не брать в расчет специалистов.

Что до той лженауки, которая также связана со звездами, то ее существование вовсе не является свидетельством против практической жилки итальянцев; можно сказать, что в данном случае эта последняя пересекалась со страстным желанием заглянуть в будущее и преодолевалась им. Впрочем, об астрологии мы еще упомянем ниже, когда речь пойдет о нравственном и религиозном характере нации.

Церковь почти всегда терпимо относилась как к этой, так и к другим лженаукам, да и против подлинного исследования природы она выступала лишь в тех случаях, когда в обвинении (будь оно правдивым или ложным) упоминались еще и еретичество с некромантией, что в те времена лежало недалеко одно от другого. Что нам в настоящий момент важно, так это установить, бывали ли случаи (и если да, то когда именно), что доминиканские (и, разумеется, также францисканские) инквизиторы в Италии сознавали ложность этих обвинений и тем не менее выносили обвинительный приговор, будь то из прислужничества перед врагами обвиняемого или потаенной вражды к естествоиспытательству как таковому и постановке экспериментов в особенности. Последнее, конечно, случалось, однако почти всегда остается недоказуемо. То, что спровоцировало такие преследования на Севере, а именно сопротивление принятой схоластиками официальной системы науки о природе всему новому как таковому, в Италии встречается куда реже или вообще отсутствует. Пьетро из Абано (в начале XIV в.) пал, как известно, жертвой профессиональной зависти другого врача, обвинившего его перед инквизицией в ереси и колдовстве8. В случае его падуанского современника Джованнино Сангиначчи также возможно подозревать нечто подобное, поскольку он был новатором именно в области медицины; этот последний, впрочем, отделался простым изгнанием. Наконец, не следует упускать из виду и то, что мощь доминиканцев, именно в качестве инквизиторов, могла реализовываться в Италии в сравнительно меньшем масштабе, чем то было на Севере: как тираны, таки свободные государства в некоторых случаях демонстрировали по отношению к церковникам такое презрение, что без последствий оставались вещи куда более серьезные, чем просто изучение природы. Однако когда античность выступила на пер­

 

==189

вый план в XV в., уже проделанные в старой системе бреши сыграли на руку светским исследованиям всякого рода, притом что гуманизм привлек к себе лучшие, силы, чем, разумеется, нанес ущерб практическому естествознанию9. Здесь и там на сцену между тем выступает инквизиция и наказывает либо сжигает врачей как грешников и некромантов, причем всякий раз бывает невозможно определить, каков был истинный, наиболее глубинный повод для приговора. Но как бы то ни было, к концу XV столетия Италия в лице Паоло Тосканелли, Луки Пачоли и Леонардо да Винчи вне всякого сомнения предстает перед нами в области математики и естествознания первой нацией Европы, и ученые всех стран, в том числе Региомонтан366* и Коперник, свидетельствуют о том, что являются их учениками. Слава эта пережила даже Контрреформацию, и до сих пор итальянцы все еще находились бы здесь в первых рядах, когда бы не была проявлена насильственная забота о том, чтобы живые умы и планомерные исследования более не сходились в Италии воедино.

Важный признак всеобщего распространения интереса к естественным наукам можно усматривать также в рано проявившейся страсти к собирательству, сравнительному рассмотрению растений и животных. Италия гордится появившимися здесь раньше, чем где-либо еще, ботаническими садами, однако возможно, что это объяснялось прежде всего практическими целями, да и сам итальянский приоритет на это находится под вопросом. Куда важнее то, что при основании своих увеселительных садов правители и состоятельные частные лица как бы сами собой впадали в собирательство как можно большего количества разных растений, их различных видов и разновидностей. Так, великолепный сад принадлежавшей Медичи виллы Кареджи с имевшимися здесь бесчисленными видами деревьев и кустарников предстает перед нами в описаниях почти в качестве ботанического сада10. Такой же была в начале XVI в. и расположенная напротив Тиволи в римской Кампанье вилла кардинала Триульцио  с разными кустами роз, деревьями всякого рода, среди которых были плодовые деревья всевозможных разновидностей, а помимо этого еще двадцать сортов винограда и большой огород. Очевидно, речь здесь идет о чем-то принципиально ином, нежели пара дюжин широко известных лечебных растений, которые имелись в наличии во всяком замке и монастыре по всей Европе: помимо получившей чрезвычайную утонченность культуры десертных плодов здесь проявляется интерес к растению как таковому, ради его примечательного

 

К оглавлению



==190

 внешнего вида. История искусства показывает нам, насколько поздно освободились парки от этой страсти к собирательству, чтобы служить более широким архитектурно-художественным целям.

Содержание диковинных зверей, разумеется, также немыслимо вне связи с повышенным интересом к наблюдению. Легкая доставка из южных и восточных портов, а также благоприятный итальянский климат делали возможной покупку наиболее крупных южных зверей или прием их в качестве дара отсултанов12. Прежде всего города и правители охотно содержали живых львов - даже тогда, когда лев не присутствововал в качестве элемента городского герба, как это было во Флоренции13. Ямы со львами находились в государственных резиденциях или рядом с ними, как в Перудже и во Флоренции; в Риме же они располагались на склоне Капитолийского холма. В некоторых случаях именно эти животные использовались для приведения в исполнение политических приговоров14, да и вообще служили поддержанию страха в народе. Помимо этого, их поведение принято было считать весьма значимым с точки зрения видов на будущее: их плодовитость, например, считалась знаком всеобщего процветания. Так, Джованни Виллани не погнушался упоминания также и о том, что присутствовал при родах львицы15. Часть львят обычно дарили дружественным городам и правителям, также жаловали ими и кондотьеров  в качестве приза за проявленную доблесть16. Помимо того, уже весьма ранние времена флорентийцы содержали леопардов, для которых был нанят особый смотритель17. Борсо из Феррары18 устраивал бои своих львов с быками, медведями и дикими свиньями.

К концу XV в. при дворах многих правителей существовали уже настоящие зверинцы (serragli), как воплощение соразмерной с положением роскоши. «Великолепие государя,-  пишетМатараццо19, - создается лошадьми, собаками, мулами, ястребами и другими птицами, придворными шутами, певцами и заморскими животными». При Ферранте в зверинце Неаполя содержатся среди прочего одна жирафа и одна зебра (очевидно, подарки тогдашнего правителя Багдада20). Филиппе Мария Висконти владел не только лошадьми стоимостью и в 500 и в 1000золотых монет и дорогими английскими собаками, но еще и множеством леопардов, которые были свезены со всего Востока. Содержание ловчих птиц, пойманных по его поручению на Севере, обходилось ежемесячно в 3000 золотых монет21. Король Португалии Мануэл Великий отлично сознавал, что дела­

 

==191

ет, когда посылал Льву Х слона и носорога22. Всем этим была между тем создана столь же благоприятная почва для развития научной зоологии, как и ботаники.

В практическом смысле развитие зоологии отразилось на конных заводах, среди которых мантуанский конный завод считался при Франческо Гонзага первым в Европе23. Сравнительная оценка пород лошадей  занятие столь же древнее, как и само искусство верховой езды, а искусственное выведение смешанных пород, должно быть, вошло в обыкновение со времени крестовых походов; однако в Италии почетные призы, дававшиеся победителям скачек во всех сколько-нибудь значительных городах, были сильнейшим стимулом для того, чтобы вывести возможно более резвых лошадей. На мантуанском конном заводе выращивались неизменные победители таких состязаний, а .кроме того, наиблагороднейшие боевые кони, т.е. такие лошади, которые явно выглядели наиболее царственными среди любых подношений великим государям. У Гонзага имелись жеребцы и кобылы из Испании и Ирландии, а также из Африки, Фракии и Киликии; ради последних он поддерживал отношения и водил дружбу с великими султанами. Все возможности использовались здесь для того, чтобы получить наилучший результат.

Но, кроме того, существовали еще и человеческие зверинцы: при великолепном дворе известного кардинала Ипполито Медичи24, незаконного сына Джулиано, герцога Немурского, содержалась целая толпа варваров, разговаривавших более чем на двадцати различных языках, причем каждый, как представитель данного народа, являл собой нечто примечательное. Здесь имелись несравненные мастера вольтижировки мавританского происхождения, татарские стрелки из лука, чернокожие борцы, индийские ныряльщики, турки, сопровождавшие кардинала главным образом на охоте. Когда (в 1535 г.) его постигла ранняя кончина, эта разномастная толпа принесла тело кардинала из Итри в Рим, вплетя в мотив общегородской скорби о щедром вельможе свой многоязычный, сопровождавшийся энергичными жестами погребальный плач26.

Эти несистематизированные заметки по вопросу об отношении итальянцев к естествознанию и об их интересе к разнообразию и богатству природных даров должны были только проиллюстрировать понимание автором имеющихся у него пробелов в данной области. К сожалению, автор едва ли в достаточной степени знаком даже с названиями специальных исследований, которые могли бы с лихвой эти пробелы восполнить.

 

==192

                                     ***

 

 



О

днако наряду с исследованием и познанием есть еще и иной способ приблизиться к природе, причем сделав это в своеобразной форме. Среди людей Нового времени итальянцы были первыми воспринявшими ландшафт в качестве более или менее прекрасного объекта, которым возможно наслаждаться26.

Способность эта является всегда результатом долгого, неоднозначного культурного процесса, за возникновением которого бывает непросто проследить, поскольку неявное ощущение такого рода может просуществовать длительное время, прежде чем обнаружит себя в поэзии и живописи и, таким образом, окажется себя сознающим. Так, к примеру, в античности искусство и поэзия сначала до некоторой степени освоились со всей человеческой жизнью в целом, а уже потом перешли к изображению пейзажей, причем ограниченный характер здесь так и не был преодолен. В то же время, начиная уже с Гомера и после него нам из бесчисленного множества отдельных слов и стихов открывается сильнейшее воздействие, которое природа оказывала на человека. Впоследствии германские племена, основавшие свои государства на фундаменте Римской империи, были с самого начала во всех смыслах подготовлены к познанию духа, заключенного в природном пейзаже, и если христианство на протяжении какого-то времени принуждало их угадывать проступающие лики ложных демонов в прежде почитавшихся источниках и горах, озерах и лесах, то вне всякого сомнения эта переходная стадия была уже вскоре преодолена. На вершине расцвета средневековья, около 1200 года, снова отмечается совершенно наивное наслаждение окружающим миром, которое в самой живой форме проявляется в миннезингерской поэзии различных народов27. Из этой поэзии на нас изливается сильнейшее сопереживание, проявляемое в отношении самых простых явлений, того, что вот она перед тобой, весна — с ее цветами, зелеными лугами и лесом. Однако это исключительно передний план, лишенный какой-либо дали, в чем возможно убедиться также вполне конкретно, поскольку странствовавшие по отдаленнейшим краям крестоносцы не дают нам о том никаких свидетельств в своих песнях. Также и эпическая поэзия, такая точная в описании костюмов и оружия, остается на уровне набросков в своем изображении местности, и сам великий Вольфрам фон Эшенбах367* не создает сколько-нибудь приемлемого образа той сцены, по которой движут­

 

==193

ся его действующие лица Читатель этих стихов никогда бы не догадался, что эта посвятившая свои досуги поэзии знать всех европейских наций жила в тысячах расположенных на высоте замков, из которых открывался великолепный вид, или же такие замки посещала и была с ними хорошо знакома Точно также и тем латинским стихам путешествующих клириков (с 113)еще не свойствен взгляд вдаль, пейзаж в собственном смысле слова, но то, что находится вблизи, отображается иной раз с такой яркостью красок, на какую не был способен, быть может, ни один из миннезингеров рыцарского сословия. Существует ли другое такое изображение Рощи любви, как у этого, как мы полагаем, итальянского поэта XII столетия?



Immortalis fieret

Ibi manens homo; Arbor ibi quaelibet

Suo gaudet porno; Viae myrrha, cinnamo

Fragrant, et amomo —

ConJectari poterat

Dominus ex domo368*28

Как бы то ни было, для итальянцев природа уже издавна безгрешна и свободна от всяческого демонического воздействия. Св. Франциск Ассизский в своем гимне самым невинным образом превозносит Господа за сотворение небесных светили четырех стихий.

Однако надежные свидетельства более глубокого воздействия на душу грандиозных открывающихся взору пейзажей начинаются с Данте. Он не только буквально несколькими строками дает нам убедительную картину утреннего воздуха с мерцающим вдали отблеском мягко колышущегося моря, картину бури в лесу и тому подобного, но и совершает восхождение на высокие горы с единственной целью* насладиться открывающейся далью29; возможно, что со времен античности он был одним из первых людей, это сделавших Боккаччо заставляет нас скорее догадываться о том, насколько захватывающим образом действует на него пейзаж, чем непосредственно это отражает в своих произведениях, и все же невозможно не видеть мощное, существовавшее по крайней мере в его фантазии, пейзажное обрамление его пастушеских романов30, Петрарка, которого можно охарактеризовать как одного из первых людей Нового времени в полном смысле этих слов, с большей полно­

 

==194

той и решительностью высказался в пользу важности пейзажа для чувствительной человеческой души. Светлый ум, впервые собравший воедино то, каким образом зарождалось и развивалось художественное чувство во всех литературах, а в своих «Природных видах» сам давший нам шедевр изобразительного мастерства, Александр фон Гумбольдт был не вполне прав в отношении Петрарки, что предоставляет и нам возможность собрать несколько колосков вслед за этим великим жнецом.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   35




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет