Выражаем глубокую признательность Международному фонду «Культурная инициатива» и лично Джорджу Соросу за финансовую поддержку серии



бет14/35
Дата17.03.2018
өлшемі8.03 Mb.
#21364
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35

                                          

00.htm - glava05



Глава V Общественная жизнь и праздники.

Всякий культурный период, представляющий собой окончательно оформившуюся целостность, выражается не только в государственном общежитии, в религии, искусстве и науке, но накладывает свой определенный отпечаток также и на общественное бытие людей. Так, средневековье имело лишь слегка изменявшиеся от страны к стране придворные и дворянские нравы и этикет, имело и свой определенный слой горожан.

В то же время нравы итальянского Возрождения представляют собой в основном полную противоположность средневековым. Уже сама их основа меняется, поскольку для принадлежности к высшему кругу общества не имели более никакого значения классовые различия, но важно было принадлежать к образованному сословию в современном смысле слова, а здесь рождение и вообще происхождение играют лишь ту роль, что могут быть связаны с доставшимся по наследству богатством и обеспеченным в связи с этим досугом. Это обстоятельство не следует абсолютизировать, поскольку средневековые сословные представления пытаются здесь оказать то большее, то меньшее воздействие, пусть хотя бы только для того, чтобы сохранить какое-то соотношение с европейской знатью; однако общезначимой чертой этого времени было все-таки слияние сословий в современном смысле слова.

Наиболее значимым был в этом отношении факт совместного проживания дворян и горожан в городах по крайней мере с XII в.1, вследствие чего судьба и развлечения становились общими, возможность же взирать на мир с расположенного на горе замка отпадала с самого начала. Также и церковь в Италии никогда не позволяла себя использовать для того, чтобы на свой счет содержать младших сыновей дворян, как это было на Севере. Места епископов, настоятелей соборов и аббатов зачастую раздавались на основании низменнейших соображений, и

 

==237

 все-таки делалось это не из соображений знатности, а если епископы были здесь куда более многочисленны, бедны и, как правило, лишены всех мирских княжеских достоинств, то из-за этого они оставались жить в городе, где находился их собор, и вместе со своим соборным капитулом составляли часть образованного городского населения. И когда в Италии наверх выбились абсолютные властители и тираны, у дворянства в большинстве городов появился повод и досуг для того, чтобы погрузиться в такую частную жизнь (с. 89 сл.), которая была безопасна в политическом отношении и вдобавок украшена всевозможными более тонкими удовольствиями, а кроме того была с трудом отличима от жизни богатых горожан. Когда же поэзия и литература стали, со времен Данте, делом всех и каждого2, когда окончательно восторжествовали образованность в античном смысле этого слова и интерес к человеку как таковому, кондотьеры же стали правителями, и уже не только равенство происхождения, но и вообще происхождение от состоящих в законном браке родителей перестало быть обязательным требованием при предъявлении притязаний на трон (с. 19),  тут уж возможно было поверить, что наступила эпоха равенства, понятие же знати безвозвратно упразднено.

Апеллируя к античности, теория данного вопроса, опираясь уже на одного только Аристотеля, могла как подтвердить, так и отвергнуть притязания дворянства. Данте, например, выводит еще3 из аристотелевского определения («благородство основывается на добродетелях и унаследованном богатстве») свое собственное утверждение: благородство основывается на собственных добродетелях или же на добродетелях предков. Однако в других местах его не удовлетворяет такое утверждение, и он сам себя корит4, когда в «Раю», во время разговора со своим предком Каччагвида, представляет благородное происхождение в виде всего лишь плаща, от которого время постоянно отхватывает куски, если не приставлять к нему изо дня вдень новых достоинств. В «Пире»5 же Данте почти полностью перестает связывать понятия nobile и nobilta422* с происхождением, а отождествляет их со способностью ко всякого рода нравственным и интеллектуальным совершенствам; особое ударение ставится при этом на высокую образованность, поскольку nobilta должна быть сестрой filosofia.

Чем последовательнее воцарялся впоследствии гуманизм в мировоззрении итальянцев, тем крепче становилось убеждение, что происхождение не имеет никакого значения в вопросе о том, чего стоит тот или иной человек. В XV столетии это была

 

==238

 уже господствующая теория. В своем диалоге «О благородстве»6 Поджо приходит со своими собеседниками  Николо Никколи и Лоренцо Медичи, братом великого Козимо -  к согласию относительно того, что не существует более никакого благородства, кроме связанного с личными заслугами. Делаются чрезвычайно острые выпады против того, что согласно бытующим предубеждениям относится к «благородной» жизни. «Данный человек тем дальше удален от истинного благородства, чем дольше его предки были отъявленными злодеями. Усердие, проявляемое к соколиной охоте и травле зверей, не в большей степени отдает благородством, чем логовища этих самых зверей  бальзамом. Земледелие, как им занимались люди древности, было куда благороднее, чем эта бессмысленная скачка по лесам и горам, при которой человек чаще всего сам уподобляется зверю. Это должно являться отдыхом, а не делом всей жизни». Совершенно лишенными благородства представляется жизнь французских и английских рыцарей в сельской местности или в лесных замках, как и жизнь немецкого, промышляющего грабежом рыцарского сословия. Тут Медичи принимает до некоторой степени сторону знати, однако, и это достаточно показательно, не ссылаясь на некое врожденное чувство, но поскольку в V книге «Политики» Аристотель признает и определяет ее как нечто сущее и основывающееся на достоинстве и наследственном богатстве. Однако Никколи ему возражает: это было высказано Аристотелем не как его собственное убеждение, но в качестве общепринятого мнения; в этике же, где он говорит то, что думает, он называет благородным того, кто стремится к истинному благу. И напрасно теперь выдвигает против него Медичи принадлежащее грекам выражение идеи благородства, а именно, если переводить дословно, «благорожденность», eugenia: более подходящим Никколи считает римское слово nobilis, т.е. достойный внимания, поскольку слово это ставит благородство в зависимость от дел7. Помимо этих доводов дается следующая краткая характеристика положения знати в различных областях Италии. В Неаполе знать ленива и не занимается ни своими поместьями, ни считающейся позорным занятием торговлей: дворяне бьют здесь баклуши, сидя по домам8 или проводят время верхом на лошадях. Римская знать также с презрением относится к торговле, однако самолично занимается своими поместьями; и тем, кто возделывает землю, даже как нечто само собой разумеющееся достается звание дворянина9: «Это  почтенное, пусть и крестьянское благородство». И в Ломбардии знать живет на доходы с наследствен­

 

==239

ных земельных владений происхождение и отказ от обыкновенных занятий определяют здесь принадлежность к знати10 В Венеции нобили, правящая каста, поголовно занимаются торговлей, и в Генуе все сплошь  знатные и незнатные  являются купцами и мореплавателями, различаясь только своим происхождением, некоторые, конечно же, подобно разбойникам с большой дороги, подстерегают проезжих в расположенных на горах замках Во Флоренции часть древней знати предалась торговле; другая часть (разумеется, куда менее значительная)довольствуется своим положением и ничем не занимается, кроме травли и соколиной охоты.

Решающим обстоятельством было то, что даже тот, кто имел основания гордиться своим происхождением, и это характерно почти для всей Италии, все же не в состоянии был кичиться им пред лицом образованности и богатства, а имевшиеся у него политические или придворные преимущества все-таки не возбуждали в нем чувства сословного превосходства Венеция, по всей видимости, представляла собой исключение в этом смысле, поскольку жизнь нобилей имела здесь исключительно городской характер и обставлялась весьма немногочисленными почетными правами. По-иному обстояло дело в Неаполе, который остался отрезанным от духовного движения Возрождения более всего из-за большой кастовости местной знати и ее стремления к роскоши. На сильное влияние лангобардского и норманнского средневековья, а также позднефранцузского дворянства здесь уже в середине XV в наложилось арагонское владычество, так что в Неаполе раньше всего случилось то, что возобладало по всей Италии лишь сотню лет спустя частичная «испанизация» жизни, основным содержанием чего было презрение к труду и стремление к дворянским званиям. Воздействие этого сказалось в маленьких городках еще прежде 1500 г, так, мы слышим жалобы, раздающиеся из Ла Кавы: городок этот был в полном смысле слова богатым, пока там жили славные каменщики и ткачи, теперь же, когда вместо мастерка и ткацкого стана здесь можно увидеть только шпоры, стремена и позолоченные пояса, когда всякий стремится к тому, чтобы стать доктором права или же медицины, нотариусом, офицером и рыцарем, настала подлинная нищета12 Во Флоренции подобное развитие событий отмечается еще при Козимо423*, первом великом герцоге ему здесь обязаны тем, что молодых людей, относившихся теперь с презрением к торговле и ремеслу, он посвящал в рыцари своего ордена ев Стефана13 Это  полная противоположность умонастроению, существовавшему во Флоренции

 

К оглавлению



==240

 прежде14, когда отцы ставили условием для получения наследства сыновьями определенное их занятие (с 59).

Однако своеобразная страсть к завоеванию положения в обществе зачастую комичным образом пересекается у флорентийцев с уравнивающим всех и вся культом искусства и образованности то было их стремление к рыцарскому достоинству, распространившееся как некое модное чудачество тогда, когда само звание рыцаря утратило уже какой-либо даже намек на смысл

«Пару лет назад,  пишет Франко Саккетти15 в конце XV в., - всякий мог видеть, как ремесленники, вплоть до пекарей и даже чесальщиков шерсти, ростовщиков, менял и вообще всякого сброда, все поголовно, стали рваться в рыцари. Ну на что чиновнику рыцарское достоинство, если он отправляется в сельский городишко в качестве rettore424*? Да и вообще оно не согласуется с каким бы то ни было добыванием хлеба насущного. О, как же низко ты пало, несчастное достоинство! Эти рыцари творят как раз прямо противоположное всему длинному списку рыцарских обязанностей. Я пожелал сказать об этом, чтобы читатели осознали: рыцарство умерло16. И как теперь в рыцари посвящают даже покойников, так возможно было бы сделать рыцарем деревянную или каменную статую либо быка». Истории, которые приводит Саккетти как доказательство, действительно весьма красноречивы. Мы читаем здесь, как Бернабо Висконти издевательски удостоил титула человека, на спор перепившего соперника, как, впрочем, и самого побежденного, что лучшими считались немецкие рыцари с их эмблемами на шлемах и значками и тому подобное. Позднее Поджо17 потешается над многочисленными рыцарями, у которых нет даже коня и никакой военной подготовки. Тому, кто желал поддержать достоинство своего сословия при помощи, пример, организации конной процессии со знаменами, приходилось во Флоренции несладко  как со стороны местных властей, так и зубоскалов18.

При ближайшем рассмотрении выясняется, что это запоздалое, независимое от какой-либо родовой знати рыцарство лишь отчасти являлось результатом того смехотворного, ищущего титулов тщеславия; имелась здесь еще и другая сторона . Турниры все еще продолжались, и формальное требование было таково, чтобы всякий, желавший принять в них участие, имел рыцарское звание. Однако эти проходившие на огороженной арене схватки, и особенно упорядоченные и иногда в высшей степени опасные для жизни поединки на копьях, предоставляли возможность выказать силу и мужество, от чего не мог отказаться развитый индивидуум, независимо от его происхождения.

 

==241

И не имело вовсе никакого значения то, что уже Петрарка с живейшим отвращением высказывался насчет турниров как опаснейшего безумия, ему не удалось обратить людей в свою веру патетическим восклицанием: «Нигде не приходится читать, чтобы Сципион или Цезарь бились на турнире»19 . Как раз во Флоренции дело это снискало широкую популярность горожане начали смотреть на свой турнир (разумеется, проходивший в менее опасной для жизни форме) как на некоторого рода упорядоченное развлечение, и Франко Саккетти20 сохранил для нас бесконечно комическое изображение участника такого воскресного турнира. Он выезжает в Перетолу, где участие в турнире обходилось дешевле, на взятом у красильщика напрокат коне,которому озорники напихивают под хвост бодяков, животное что есть духу пускается наутек и вместе с облаченным в шлем всадником скачет обратно в город. Неизбежное завершение повествования  жестокая выволочка, устроенная герою возмущенной такой опасной выходкой супругой21.

Наконец, первые Медичи также с истинным жаром предались устройству турниров, поскольку они, незнатные частные лица,желали тем самым показать, что люди, которыми они себя окружили, не уступают никакому двору22. Уже при Козимо (в 1459 г.), а затем при Пьеро Старшем425* во Флоренции состоялись большие турниры, слава о которых распространилась чрезвычайно широко. В свете таких притязаний Пьеро Младший426* позабыл даже о государственных делах и желал, чтобы его изображали исключительно в доспехах. Случались турниры также и при дворе Александра VI. Когда кардинал Асканио Сфорца спросил турецкого принца Джема (с. 76, 80), как ему понравилось это зрелище, тот дал очень мудрый ответ: у него на родине такими вещами занимаются рабы, в случае гибели которых ущерба нет. В этом случае точка зрения человека с Востока независимо от него совпала с той, что придерживались древние римляне  и оказалась в противоречии со свойственным средневековью обычаем.

И независимо от этой имеющей немаловажное значение задержки рыцарского сословия с уходом со сцены, в Ферраре(с. 42), например, уже имелся придворный орден, посвящение в который приносило с собой звание «кавалера».

Какими бы ни были отдельные притязания и тщеславные устремления знати и кавалеров, итальянская знать занимала те мне менее позиции в самой гуще жизни, а не на ее обочине. Она постоянно находится на равной ноге со всеми сословиями, а талант и образованность входят в число ее домочадцев. Разу­

 

==242

меется, знатность была необходимым условием того, чтобы состоять cortigiano427* у государя23, однако такое требование ставилось преимущественным образом для того, чтобы избежать людского предубеждения (per I*oppenion universale) и при совершенно явной гарантированности от того заблуждения, что человек, не принадлежащий к знати, якобы не может обладать точно теми же достоинствами. И вообще пребывание недворян при правителе этим вовсе не исключается: дело состоит только в том, что у cortigiano как у совершеннного во всех отношениях человека не должно быть изъяна в отношении любого преимущества. И если он избирает своим правилом некоторую сдержанность в отношении всего на свете, то это происходит не потому, что в его жилах струится голубая кровь, но потому,что того требует его тонкое индивидуальное совершенство. Речь здесь идет в полном смысле слова о современном аристократизме, при котором только образованность и богатство являются мерой общественного достоинства человека, причем богатство  лишь постольку, поскольку оно делает возможным посвятить жизнь образованию и всячески ему способствует.

Чем менее значительны были преимущества, которые давало происхождение, тем более высокие требования предъявлялись к индивидууму как таковому, к тому, чтобы он в полном объеме проявил все свои положительные качества; а кроме того, и общественная жизнь с тем большей необходимостью должна была установить себе пределы и облагородиться за счет своих собственных сил. Поведение отдельного человека и высшие формы общественной жизни делаются свободно и сознательно творимым произведением искусства.

Уже сам внешний вид и окружение человека, как и обычаи повседневной жизни, в Италии более совершенны, красивы и в большей степени утонченны, нежели у народов где-либо за ее пределами. Вопрос относительно жилищ высших сословий относится к ведению истории искусства; здесь необходимо подчеркнуть то, насколько жилища эти по удобству и своему гармоническому и разумному устройству превосходили замки, городские усадьбы и дворцы величайших людей Севера. Одежда менялась здесь таким образом, что невозможно ее даже сопоставить с модой других стран, тем более что с конца XV в. в Италии вошло в обыкновение перенимать у них фасоны. То,что итальянские художники изображают как современный им костюм, это есть, вообще говоря, наиболее красивое и изящное из всего, что имелось тогда в Европе, вот только невозможно быть уверенным, изображали ли они господствующее в моде,



==243

 и были ли они достаточно точны при его изображении. Как бы то ни было, несомненным остается то, что нигде не придавалось такое значение костюму, как в Италии. Эта нация была, да и остается щепетильной в том, что касается внешности, к тому же даже самые серьезные люди причисляли возможно красивое и шедшее к лицу одеяние к вещам, необходимым для полного совершенства личности. На какой-то период времени во Флоренции костюм был чем-то индивидуальным, и тогда всякий одевался по собственной моде (с. 389 прим 2), и еще долгое время на протяжении XVI в. здесь обитали значительные люди, имевшие как раз такую склонность24, прочие же были в состоянии по крайней мере наложить печать своей индивидуальности на то, что господствовало в моде. И когда Джованни делла Каза остерегает от всего бросающегося в глаза, выступает против всякого отклонения от главного направления вмоде25, это есть свидетельство упадка в Италии Наша эпоха, которая, по крайней мере в том, что касается мужской одежды, в качестве высшего закона блюдет неброскость, теряет на этом куда больше, чем способна подозревать. Однако тем самым она сберегает нам большое количество времени, что уже само по себе (при нашей занятости) компенсирует все недостатки.

В Венеции26 и Флоренции в эпоху Возрождения существовали предписанные костюмы мужчин, а насчет женщин были приняты законы против роскоши. Там же, где одежда никак не регулировалась, как, например, в Неаполе, моралисты отмечают, не без чувства глубокой горечи, что более невозможно отыскать какое-либо различие между знатью и мещанами27. Помимо этого их удручает уже в ту пору чрезвычайно стремительная смена моды и (если мы правильно толкуем их слова) слепое поклонение всему, что приходит из Франции, в то время как зачастую это есть изначально итальянские моды, которые лишь возвращаются от французов назад в Италию Поскольку частая смена фасонов одежды и подражание французским и испанским модам28 служили удовлетворению обыкновенной страсти к франтовству, нам более до этого дела нет, однако помимо того здесь имеется также и культурно-историческое доказательство стремительности итальянской жизни в целом в десятилетия до и после 1500 г.

Особого рассмотрения заслуживает стремление женщин существенным образом изменить свою внешность с помощью косметических средств. Ни в какой другой стране Европы, кроме Италии, с самого падения Римской империи не существовало столь многочисленных и многообразных дополнений по час­

 

==244

ти облика, цвета кожи, волос29. Все стремятся к нормальному внешнему виду, и силятся его достичь пусть даже с помощью наиболее бросающихся в глаза, совершенно очевидных средств введения в заблуждение. Здесь мы полностью отвлекаемся от всего прочего одеяния, которое было в XIV столетии30 в высшей степени пестрым и нагруженным украшениями, позднее жена смену ему пришел костюм, для которого была характерна более благородная роскошь, и ограничиваемся косметикой в узком смысле этого слова.

Прежде всего в массовом порядке носят накладные шиньоны из белого и желтого шелка31, их запрещают и снова носят, пока наконец души людей не оказываются потрясены проповедником, призывающим к раскаянию, и тогда на городской площади оказывается возведенной изящных очертаний поленница для всесожжения (talamo), на которой рядом с лютнями,игрушками, масками, магическими записочками, песенниками и прочим хламом находят свое место также и шиньоны32, а очищающий огонь превращает все это в пепел. Однако идеальным цветом, достигнуть которого люди стремились как в отношении своих собственных, так и накладных волос, был русый. А поскольку в те времена было принято считать, что солнце в состоянии сообщить волосам светлый цвет33, то встречались такие дамы, которые в погожую погоду целыми днями стояли на солнце34, помимо же этого для волос использовались красящие средства и всякого рода смеси. Сюда добавляется еще целый арсенал туалетных вод, косметических примочек и гримов для каждой части лица, даже для глазных век и зубов, о чем наша эпоха не имеет ни тени представления Никакие насмешки поэтов35, никакой гнев проповедников, никакие предостережения насчет раннего увядания кожи не в состоянии были отвратить женщин от обычая сообщать собственному лицу другой цвет, а отчасти  и другой вид. Очень может быть, что частые и пышные постановки мистерий, во время которых раскрашивались и наряжались сотни людей36, способствовали укоренению пагубного обычая в повседневной жизни, как бы то ни было, он имел всеобщее распространение, и сельские девушки придерживались его сколько могли37 . И напрасны были все попытки убедить женщин, что это  отличительный знак распутниц самые добропорядочные матери семейства, которые целый год даже не касались грима, все же красились по праздничным дням, когда им предстояло показаться на люди38 Будем ли мы рассматривать все эти пороки как некую черту варварства, в качестве параллели которой можно вспомнить о рас­

 

==245

крашивании лиц у диких племен, или же как следствие стремления к нормальной юношеской красоте в чертах и в цвете лица, в пользу чего говорит значительная изощренность и разнообразие этих косметических средств,  в любом случае мужчинам невозможно отказать в попытках отговорить женщин.

Во всяком случае применение парфюмерных средств вышло за обычные рамки разумного, распространяясь на все окружение человека. По случаю празднеств даже вьючных животных умащали мазями и благовониями39, а Пьетро Аретино благодарит Козимо I за благоуханный денежный подарок40.

Далее, итальянцы были тогда также убеждены в том, что они чище северян. На основании общих культурно-исторических мотивов эти их притязания следует скорее разделить, нежели отвергнуть, поскольку чистоплотность является компонентой совершенства современной личности, а таковая ранее всего оформилась у итальянцев; также и то обстоятельство, что они были богатейшей нацией тогдашнего мира, говорит скорее в пользу этого, чем против. Доказательств, разумеется, получено никогда не будет, и если говорить о первенстве в отношении предписаний чистоплотности, то в качестве самых старых ее примеров можно указать на средневековую рыцарскую поэзию. Как бы то ни было, наверняка можно сказать то, что здесь усиленно подчеркивается всесторонняя опрятность некоторых выдающихся представителей возрождения, особенно за столом41, а в качестве воплощения грязи всяческого рода в Италии фигурировал немец42. Из Джовио мы узнаем, что за неопрятные привычки усвоил Массимилиано Сфорца во время своего германского воспитания, и насколько сильно они бросались в глаза43. Замечательно при этом то, что по крайней мере в XV в. гостиничные услуги попали в руки главным образом немцам44, которые обслуживали преимущественно римских паломников. Однако в процитированном высказывании речь, видимо, идет преимущественно о сельской местности, поскольку крупных городах ведущее место зарезервировали за собой известные итальянские предприятия45. Нехватка сносных постоялых дворов в сельской местности объяснялась также необеспеченной безопасностью.

К первой половине XVI в. относится тот курс хороших манер, который был издан Джованни делла Каза, флорентийцем по происхождению, под названием «II Galateo». Здесь содержится не только предписание чистоплотности в узком смысле слова, но и искоренение тех привычек, которые мы обыкновенно называем «неприличными», причем делается это с такой же непреклонной уверенностью, с какой моралист говорит о выс­

 

==246

ших нравственных законах. В прочих литературах этот вопрос рассматривается в меньшей степени со стороны систематической, но скорее опосредствованно, на примере внушающих ужас изображений всякого рода хамства46.

Но и вообще «Галатей» представляет собой красиво и с душой написанное наставление как в образцовом стиле жизни, так и по части деликатности и такта вообще. Еще и теперь люди всех сословий могут его прочесть с большой для себя пользой, а что касается вежливости, старая Европа почти не продвинулась дальше содержащихся здесь предписаний. Поскольку такт свойство души, у всех народов он с самого начала всякой культуры прирожден некоторым людям, другие же приобретают его посредством приложения волевых усилий, однако первыми его признали  как общезначимую общественную обязанность и отличительный знак образованности и воспитанности итальянцы. Да и сама Италия сильно изменилась за прошедшие двести лет. Явно ощущается, что для приличного итальянского общества осталось позади время скверных шуток, burle и beffe428* (с. 101 сл.), которыми могли обмениваться знакомые и полузнакомые люди47, что нация выходит за стены своих городов и усваивает космополитически-нейтральную вежливость и предусмотрительность. О положительной общественной жизни в собственном смысле речь пойдет ниже.

Вообще в XV и начале XVI в. все формы внешнего существования оказались в Италии утонченными и облагороженными, как ни у какого другого народа в мире. Уже в отношении части той совокупности малых и больших приспособлений, которые составляют вместе современный уют и комфорт, может быть доказано, что впервые они встречаются в Италии. Езда в экипажах по прекрасно вымощенным улицам итальянских городов48 имела большое распространение, в то время как в прочих странах люди передвигались пешком и верхом, а если ездили в экипажах, то делали это вовсе не для удовольствия. Относительно мягких и упругих кроватей, изысканных ковров на полу, туалетных принадлежностей, о которых больше нигде и не слыхали, нам становится известно прежде всего от авторовновелл49. Зачастую особо подчеркивается количество и тонкость белья. Многое в этой сфере принадлежит уже к области искусства: мы бываем поражены, убеждаясь во всесторонности его облагораживающего воздействия на роскошь, ибо искусство непросто украшает великолепными сосудами тяжелый буфет или легкую этажерку, стены — подвижной пышностью гобеленов, а десерт - бесконечно разнообразными фигурными сладостями,



==247

 но и изумительным образом полностью перемещает в свою сферу все столярные работы. Вся Западная Европа пыталась в эпоху позднего средневековья, насколько хватало средств, идти по тому же пути, однако частью то были по-детски аляповатые безделки, частью же они были скованы односторонним готическим декоративным стилем, в то время как Возрождение движется здесь совершенно свободно, решает всякую задачу, проникая в ее смысл, и работает на куда более широкий круг участников и заказчиков. В том же следует усматривать причину легкой победы, одержанной в течение XVI в. итальянскими декоративными формами всякого рода над северными, хотя были здесь и другие, более важные причины общего характера.

 

                                            ***



 

Высокое развитие общественной жизни, возникающей здесь как произведение искусства, как высшее и сознательное творение жизни народа, имеет свою важнейшую предпосылку и основание в языке. Во времена высшего расцвета средневековья западноевропейская знать пыталась утвердить как в повседневном общении, так и в поэзии «учтивый» язык. В Италии, где диалекты разошлись друг от друга весьма далеко уже очень рано, в XIII в. также существовал так называемый «curiale», язык, общий как для дворов, так и для придворных поэтов. Решающий вес имело здесь то обстоятельство, что язык этот вполне сознательно старались сделать языком всех образованных людей, а также языком письменности. Такая цель открыто провозглашается во введении к составленной еще до 1300 г. «Сотне старинных новелл». И действительно, язык явно рассматривается здесь в качестве освободившегося из-под власти поэзии: выше всего ставится просто отчетливое и исполненное духовности изящное выражение в форме кратких высказываний, изречений и ответов. Все это окружается здесь таким благоговением, какое можно встретить только у греков и арабов: «Как много людей зацелую прожитую ими жизнь не оказались ни разу не способны на bel parlare429*!»

Однако дело, о котором здесь шла речь, было тем более нелегким, чем усерднее, причем с разных сторон, начинали к нему подходить; В гущу этой борьбы нас вводит Данте; его сочинение «Об итальянском языке»50 является первой аргументированной работой по современному языку. Последовательность ее мыслей и ее результаты относятся к истории языкоз­

 

==248

нания, где за нею на вечные времена закреплено выдающееся место. Нам же необходимо констатировать лишь то, что, должно быть, еще задолго до написания этого сочинения язык стал здесь важным вопросом повседневной жизни, что все диалекты обследовались с позиций партийных пристрастий и предпочтений и что рождение всеобщего идеального языка проходило в тяжких муках.

Разумеется, наиболее выдающееся достижение Данте в этом смысле  это его великая поэма. Тосканский диалект стал по сути основой нового идеального языка51. И если это утверждение заходит чересчур далеко, то все же автор, будучи иностранцем, может просить читателей о снисхождении, ибо, по сути, он следует в этом в высшей степени спорном вопросе господствующей точке зрения.

Страсти, кипевшие вокруг этого языка, борьба за его чистоту принесли не меньше вреда, нежели пользы, поскольку могли лишить безыскусственности выражения многих в общем-то одаренных авторов. Прочие же, владевшие языком безупречно, со своей стороны терялись в бушующем великолепии его поступи и благозвучности, воспринимая их как вполне независимые от содержания преимущества. Действительно, даже незатейливая мелодия, если она будет исполнена на подобном инструменте, прозвучит великолепно. Но как бы то ни было, в смысле общественном язык этот обладал высочайшей ценностью. Он был дополнением к манерам благородного стиля, принуждая образованных людей  как в повседневном их существовании, так и в самые необычайные моменты  сохранять внешнее достоинство. Правда, грязь и злобность также с достаточным усердием укутывались этим классическим покровом, как некогда использовали они чистейшей воды аттицизм, однако все самое изысканное и благородное также находило здесь свое адекватное выражение. Но особенно выдающуюся роль язык играл в отношении национальном,  в качестве родины для всех образованных людей всех государств этой рано расколотой на части страны52. К тому же родина эта принадлежала не одной знати или иному сословию, так что даже у самого бедного и совершенно ничем не примечательного человека было время и возможность для того, чтобы ее приобрести, стоило ему только пожелать. Еще и теперь (может быть, даже чаще, чем в прежние времена) чужестранцу, оказавшемуся в таких областях Италии, где вообще-то господствует маловразумительный диалект, приходится поражаться, обнаруживая, что самые заурядные люди и крестьяне владеют здесь чрезвычай­

 

==249

но чистым и чисто выговариваемым итальянским языком. И совершенно напрасно будет этот иностранец рыться в своей памяти, пытаясь там отыскать что-либо подобное в отношении Франции или даже Германии, где даже образованные люди придерживаются местного выговора. Разумеется, умение читать распространено в Италии гораздо шире, чем можно было ожидать судя по состоянию прочих дел, например, в той же Папской области, однако много ли было бы от этого толку, когда бы не широко распространенное и неоспоримое уважение к чистоте языка и выговора как некоему возвышенному и драгоценному достоянию? Одна местность за другой предприняла официальные шаги, приспосабливаясь к этому языку, были среди них и Венеция, Милан и Неаполь, пошедшие на это еще во времена расцвета литературы, отчасти  именно по его причине. Лишь в нашем столетии Пьемонт стал в полном смысле итальянским государством, что произошло в результате его свободного волеизъявления, когда он присоединился к этому важнейшему национальному достоянию, чистому языку53. Уже с начала XVI столетия определенные жанры были совершенно свободно и намеренно отданы на откуп литературе на диалекте, причем не одни лишь комические, но и серьезные54. Развившийся здесь стиль был способен на решение любых задач. У прочих народов сознательное разделение такого рода имеет место гораздо позже.

«Придворный»55 с чрезвычайной полнотой отражает строй мыслей образованных людей по отношению к ценности языка как среды для возвышенного общения. Уже тогда, в начале XVI в., были люди, намеренно державшиеся устаревших оборотов из Данте и других тосканцев  его современников, просто из-за их архаичности. Однако наш автор безусловно запрещает их использование в устной речи, а также желает, чтобы они не употреблялись и в речи письменной, поскольку последняя в конце концов является всего только одной из форм беседы. Вслед за этим делается уступка: самой прекрасной будет такая речь которая в наибольшей степени приближается к наипрекраснейшим сочинениям. Очень ясно здесь прослеживается мысль, что люди, имеющие сказать нечто значительное, сами изобретают собственный язык, подвижный и изменчивый, потому что является чем-то живым. Можно пользоваться любыми, самыми изысканными выражениями, если только ими все еще. пользуется народ, в том числе и народ из нетосканских областей, а также в некоторых случаях - и французскими либо испанскими оборотами, если только их употребление уже укоренилось в отноше­

 

К оглавлению

==250

нии определенных предметов56. Так, с душой и заботливостью был создан язык, не чистый старотосканский, но уже итальянский, богатый и обильный, как изысканный сад, полный цветов и плодов. Весьма существенную роль в общей виртуозности придворного, cortigiano, играет то обстоятельство, что лишь в этом достигшем полного совершенства одеянии проявляется его тонкая мораль, его дух и поэзия.

Поскольку язык стал теперь достоянием живого общества, архаистов и пуристов, несмотря на все их усилия, в основном постигла неудача. В самой Тоскане было в наличии слишком много прекрасных авторов и говорунов, которые играючи перескакивали через установленные ими рамки или же над ними потешались: последнее случалось в основном тогда, когда откуда-то со стороны приезжал умник и силился убедить их, тосканцев, в том, что они ничего не смыслят в собственном языке57. Уже само существование и воздействие такого писателя, как Макиавелли, разрывало в клочья все это их вышивание гладью, поскольку мощь его мыслей, его ясные и простые обороты являлись на свет в форме такого языка, которому были присущи скорее какие угодно иные достоинства, нежели чистый trecentismo430*. С другой стороны, было слишком много обитателей Верхней Италии, римлян, неаполитанцев и т. д., которым было по сердцу, если требования в отношении чистоты выражения на письме и в разговоре не завышались сверх всякой меры. По сути они полностью отказывались от языковых форм и оборотов собственного диалекта, так что иностранец скорее всего сочтет за ложную скромность то, например, что Банделло нередко заявляет самый решительный протест: «Нет у меня никакого стиля; я пишу не по-флорентийски, но зачастую просто по-варварски. Я не стремлюсь к тому, чтобы уснастить язык какими-то новыми красотами: я всего лишь только ломбардец, да к тому же еще с лигурийской границы»58. Однако всего скорее можно было на деле отстоять свои позиции в борьбе с партией блюстителей чистоты посредством недвусмысленного отказа от каких-либо высших притязаний и овладения по мере сил великим общераспространенным языком. Немного было таких, кто мог бы здесь стать на равную ногу с Пьетро Бембо, родом венецианцем, который всю свою жизнь писал на чистейшем тосканском языке, воспринимая его, однако, почти как иностранный, или с Саннадзаро, который находился в такой же ситуации, будучи неаполитанцем. Существенный момент состоял в том, что с языком, как в его устной, так и в письменной форме, следовало обращаться с подобающим уважением. При этом можно было предоставить пуристам предаваться их фанатизму, созыву языковых конг­

 

==251

рессов59 и всему прочему: настоящий вред они стали наносить лишь позднее, когда несравненно ослабел дух оригинальности в литературе, поддавшейся иным, куда более пагубным воздействиям. В конце концов Академии делла Круска было дозволено обращаться с итальянским так, словно это был мертвый язык. Однако она оказалась настолько слабосильной, что ничем не смогла помешать духовному влиянию французов в прошлом столетии. (Ср. с. 250 сл. прим. 56, с 422).

Этот любимый и ухоженный, обретший максимальную гибкость язык как раз и был той основой, которая в качестве средства общения лежала в основе всей общественной жизни. В то время как на Севере знать и правители проводили свой досуг в одиночестве или посвящали его поединкам, охоте, пирам и церемониалам, горожане же заполняли его играми и телесными упражнениями, в крайнем случае  стихотворчеством и празднествами, в Италии ко всему перечисленному добавлялась еще нейтральная сфера, в которой люди какого угодно происхождения, если только они обладали потребными для этого талантом и образованностью, предавались беседам и обмену серьезными и шутливыми мыслями в облагороженной форме. Поскольку угощение в собственном смысле60 было при этом всего лишь побочным моментом, возможно было без больших затруднений удержать от себя подальше людей тупых и обжор. Если мы вправе воспринимать буквально то, что писали авторы диалогов, беседа избранных умов заполнялась в числе прочего также и глубочайшими вопросами бытия: вынашивание мыслей происходило не так, как у северян  чаще всего в одиночку, но скорее коллективно. Однако мы скорее ограничились бы рассмотрением игривого общения, происходящего ради него самого.

По крайней мере в начале XVI в. общение это имело упорядоченные и прекрасные формы и основывалось на подразумеваемом, а зачастую также и открыто декларируемом и предписываемом соглашении, имеющем целью без какого-либо принуждения достичь целесообразности и приличия и являющемся прямой противоположностью всяческого этикета как такового. В тех кругах, в которых такое общение принимало характер постоянно существующего общества, имелись также и уставы, и формальное вступление, как, например, у тех сумасбродных обществ флорентийских художников, о которых повествует Вазари61. Такое совместное времяпрепровождение делало также возможной постановку наиболее известных современных комедий. Тем не менее мимолетное и непринужденное общение с легкос­

 

==252

тью смирялось с предписаниями, которые обыкновенно провозглашала самая видная дама. Всему миру известно вступление к «Декамерону» Боккаччо, причем принято считать, что главенство Пампине и над обществом есть чистого рода вымысел; конечно, в данном случае это несомненно вымысел, однако он основывается на очень часто имевшей место практике. Фиренцуола, который почти двумя столетиями позднее снабжает подобным вступлением свое собрание новелл, разумеется в куда большей степени следует реальности, когда он вкладывает в уста своей царицы общества настоящую тронную речь, в которой провозглашаются распорядок дня на предстоящее совместное пребывание в сельской местности. Сначала  утренний час философствования, во время которого совершается восхождение на холм; затем  трапеза62, сопровождаемая игрой на лютне и пением; далее  проходящая в прохладном помещении декламация свежесочиненной канцоны, тема которой всякий раз задается с вечера; вечерняя прогулка к источнику, где все занимают места и каждый рассказывает по новелле; наконец, завершает все ужин и веселый разговор «такого рода, чтобы он еще годился для наших женских ушей, а что касается вас, мужчин, то необходимо, чтобы он не казался навеянным винными парами». Банделло, правда, не дает в предисловиях или посвящениях своих новелл подобных освящающих речей, поскольку различные общества, перед которыми рассказываются его истории, уже существуют как устойчивые образования, однако он дает нам представить себе другими способами, насколько богаты, многосторонни и изящны были общественные предпосылки для их существования. Многие читатели могут подумать, что обществу, которое способно выслушивать столь безнравственные истории, терять уже нечего, как невозможно ему и что-либо приобрести. Однако правильнее было бы поставить вопрос в следующей форме: на каких же неколебимых устоях должно основываться то общение, которое несмотря на все эти истории ничуть не отступает от соблюдения внешних форм, не распадается, которое в то же время сохраняет способность к серьезным обсуждениям и совещаниям! Потребность в возвышенных формах общения была сильнее, нежели что-нибудь другое. При этом нет нужды равняться на идеализированные общества, которые Кастильоне и Пьетро Бембо заставляют размышлять о высочайших ощущениях и жизненных целях: первый  при дворе Гвидобальдо Урбинского, а второй  в замке Азоло. Именно общество Банделло, при всех вольностях, которые оно допускает, задает наилучшую меру

 

==253

 благородных и в то же время непринужденных манер, дружелюбия по отношению ко всему миру и подлинного свободомыслия, а также того духа, того изящного поэтического и любого иного дилетантизма, которые и образовывали душу живу этого кружка. Чрезвычайно важным признаком ценности такого общества является то обстоятельство, что дамы, составлявшие его средоточие, всем этим как раз и славятся и внушают к себе глубокое уважение, да так, что это ни в коей мере не вредит их репутации. Так, например, Изабелла Гонзага, урожденная Эсте(с. 35), принадлежавшая к числу благодетельниц Банделло, возбудила неблагоприятные для себя пересуды не собственным поведением, но свитой, состоявшей из девиц весьма свободного нрава. Джулия Гонзага Колонна, Ипполита Сфорца, в замужестве Бентивольо, Бьянка Рангона, Чечилия Галлерана,Камилла Скарампа и другие имели совершенно незапятнанную репутацию, либо, ввиду их общественной значимости, их поведению в прочих отношениях не придавалось ровно никакого значения. Самая знаменитая дама Италии, Виттория Колонна431*,была в полном смысле святой. Все то специфическое, что сообщается относительно непринужденного времяпрепровождения этого кружка в городе, на вилле, на купальных курортах, не может быть воспроизведено так, чтобы отсюда недвусмысленно усматривалось его превосходство над обществами остальной Европы. Однако следует прислушаться к тому, что говоритБанделло64, и задаться вопросом, было ли возможно что-либо подобное, например, во Франции, прежде чем такие формы общения небыли, и именно подобными ему людьми, пересажены туда. Разумеется, также и в ту эпоху все величайшие свершения в области духа происходили без содействия подобных салонов и не принимая их в расчет, однако мы были бы неправы, если бы слишком низко оценили их роль в развитии искусства и поэзии, хотя бы уже потому, что они помогали созданию того, что не существовало ни в одной другой стране: живого участия в произведениях искусств и вынесению о них близких по духу суждений. Но даже если не принимать этого во внимание, такой род социальности был совершенно необходимым цветком той определенной культуры и способа существования, которые были свойственны тогдашней Италии, а с тех пор сделались общеевропейскими.

Общественная жизнь Флоренции прежде всего подвержена мощному влиянию со стороны литературы и политики. Лоренцо Великолепный - личность, безраздельно господствующая в своем кругу не в силу своего положения правителя, как могли

 

==254

 бы думать, но своих выдающихся природных качеств, и именно потому, что он предоставляет полную свободу всем этим столь различным между собой людям66. Можно видеть, например, как бережно относился он к своему великому домашнему учителю Полициано и как, несмотря на то, что независимый стиль поведения ученого и поэта были лишь с трудом переносимы в условиях необходимых ограничений, накладывавшихся подготовкой дома к переходу в разряд правящих, а также ввиду оглядки на легко ранимую супругу, Полициано все же остается глашатаем и символом славы Медичи. Сам Лоренцо, как и должно Медичи, радуется возможности самолично возвеличить радости своего общения и представить их в монументальной форме. В великолепно импровизированной «Соколиной охоте» он шутливо изображает своих товарищей, а в «Пире»66 делает это в истинно бурлескной форме, однако так, что мы в состоянии ощутить возможность также и серьезного общения. Богатые сведения о таком общении дают его переписка и сообщения о его ученых и философских беседах. Другие относящиеся к позднему периоду общественные кружки во Флоренции  это отчасти предающиеся теоретическим рассуждениям политические клубы, которые имеют в то же время также и поэтическую и философскую составляющую, как, например, так называемая Платоновская академия, которая по смерти Лоренцо собиралась в саду у Ручеллаи67 432*.

Разумеется, формы общественной жизни при дворах правителей зависели от личности их самих. Однако с начала XVI в. такие общества были чрезвычайно немногочисленны, а те, что существовали, имели весьма незначительный вес в данном отношении. Однако двор, существовавший в Риме при Льве X,  являлся обществом настолько необычным, что подобных более невозможно отыскать во всей мировой истории.

        Для двора, но в еще большей степени  для себя самого     формирует себя придворный, которого изображает Кастильоне. Он является, в сущности, идеальным общественным человеком в том его виде, которого как высшего своего достижения требует образованность этого времени, и скорее это двор предназначен для него, нежели он для двора. Если поразмыслить, такой человек не испытывает нужды ни в каком дворе, поскольку сам обладает даром и манерами совершенного правителя и поскольку его спокойная неаффицированная виртуозность в отношении всех - как внешних, так и духовных - предметов предполагает слишком независимое существо. Внутреннее побуждение, приводящее придворного в движение, направлено,



==255

хотя автор об этом и умалчивает, не на служение правителю, но на собственное совершенство. Один пример поможет это прояснить. Так, на войне придворный не допускает68 для себя возможности выполнения даже весьма полезных и связанных с опасностью и самопожертвованием поручений, если они лишены стиля и некрасивы по форме, как, например, захват стада: что подвигает его на участие в войне, это не долг как таковой, но «I'honore»433'. Нравственная позиция, занимаемая в отношении государя, которой требует от придворного IV книга, очень свободна и независима. Теория возвышенной любви (в III книге) содержит очень много тонких психологических наблюдений, которые, однако, в лучшем случае могут быть отнесены к общечеловеческой области, и исполненное величия, почти лирическое прославление идеальной любви (в IV книге) не имеет уже ничего общего со специальными задачами всего сочинения. Однако то, какими утонченными оказываются здесь чувства, как и то, какому глубокому анализу они подвергаются, дает нам почувствовать в «Придворном», как и в «Азоланских беседах» Бембо, всю незаурядную высоту достигнутой образованности. Разумеется, воспринимать этих авторов догматически, понимать их буквально ни в коем случае не следует. Но и то, что подобного рода речи действительно произносились в изысканном обществе, не следует ставить под сомнение, в том же, что в этом одеянии перед нами предстает не просто фраза, а подлинная страсть, мы убедимся ниже.

Из внешних навыков от придворного требуется прежде всего совершенство в отношении так называемых рыцарских искусств, а помимо этого - еще многое другое, в чем может возникнуть необходимость лишь при вышколенном, гармонически развитом, основанном на личностном соперничестве дворе, какого за пределами Италии в те времена не существовало. Многое же явно покоится на общем, почти абстрактном понятии совершенства. Придворный должен иметь приличные навыки во всех благородных играх, а также уметь прыгать, состязаться в беге, плавать, бороться. Особенно важно, чтобы он был хорошим танцором и (что ясно само собой) прекрасным наездником. Кроме этого, он должен владеть несколькими языками, по крайней мере итальянским и латинским, и разбираться в изящной литературе, а также обладать вкусом в области изобразительных искусств; в области же музыки от него требуется определенная степень исполнительской виртуозности, которую он должен по возможности держать в тайне. Однако ничто, за исключением одного только оружия, не вызывает по-настоящему серьезного от-

 

 



==256

ношения с его стороны: из взаимной нейтрализации многих способностей как раз и возникает абсолютный индивидуум, в котором ни одно свойство не одерживает решительной победы.

Как бы то ни было, с уверенностью можно утверждать, что в XVI в. итальянцы, и в качестве писателей-теоретиков, и учителей-практиков, начали воспитание всей Европы по части благородных телесных упражнений и изысканных манер общения. В отношении верховой езды, фехтования и танцев они задавали тон как посредством изданий с иллюстрациями, так и непосредственного обучения. Тем, кто положил начало обучению гимнастике в отрыве как от военных упражнений, так и от игры в собственном смысле, был, быть может, Витторино да Фельтре (с. 135 ел.), после которого гимнастика так и сохранилась в виде требования высшей воспитанности69. Решающим моментом было здесь то, что гимнастике обучали по всем правилам искусства. Однако, разумеется, насчет того, какие именно упражнения тогда существовали и соответствовали ли они тем, что в ходу теперь, мы ничего не в состоянии сказать. Но что помимо силы и ловкости очень большое значение придавалось, как цели занятий, еще и изяществу телодвижений, мы можем утверждать положительно не только на основании известного по прочим сферам способа мышления итальянской нации, но и по некоторым сообщениям. Довольно будет вспомнить великого Федеригода Монтефельтро (с. 36), то, как он по вечерам предводительствовал играми доверенной его попечению молодежи.

Народные игры и состязания у итальянцев в основных чертах не отличались от тех, что имели распространение в других европейских странах. В приморских городах сюда, разумеется, добавлялись еще состязания в гребле, и венецианские регаты славились уже с древности70. Классической итальянской игрой была и все еще остается, как известно, игра в мяч, и ею здесь также занимались с большими рвением и блеском, нежели где-нибудь еще в Европе Однако, разумеется, привести определенные свидетельства в пользу этого предположения невозможно.

В данном месте у нас речь должна зайти и о музыке71. Еще около 1500 г. сочинение музыки находилось в основном в руках нидерландской школы, которая вызывала восхищение незаурядным искусством и причудливостью своих творений. Однако одновременно с нею существовала также и итальянская музыка, которая по своему звуковосприятию стоит несколько ближе к современным представлениям. Полстолетия спустя явился Палестрина434', мощь которого до сих пор продолжает оказывать сильнейшее воздействие на людей О нем мы также зна-

 

==257

 ем, что он был великим новатором в своей сфере, однако вопрос относительно того, им ли именно или же кем-то еще был сделан решающий шаг в область современного музыкального языка, не решен окончательно настолько, чтобы дилетант мог прийти к какому-либо мнению по данному вопросу. Совершенно оставив в стороне вопрос о композиторском искусстве, мы попытаемся выяснить положение, которое занимала музыка в обществе того времени.

Весьма характерную черту как Возрождения, так и Италии можно усматривать во все большей специализации оркестра, в поиске новых инструментов, т. е. их звучаний и (в тесной связи с этим) в виртуозности, т. е. выявлении индивидуальности в отношении определенных областей музыки и определенных инструментов.

Из музыкальных инструментов, которые в состоянии были воспроизвести весь звуковой диапазон, еще с давних пор широкое распространение получил не только орган, встречавший повсюду очень теплый прием, но и соответствующий струнный инструмент  gravicemballo или clavicemballo435*. Как известно, до нас дошли отдельные их экземпляры, восходящие еще к началу XIV столетия, потому что их украшали своими картинами великие художники. Для слабых ручек женщин из семей правителей инструменты эти делались особенно легкими в обращении. В прочих же отношениях на первый план выдвинулась скрипка, снискавшая себе большую популярность. При дворе Льва X, дом которого еще в бытность его кардиналом был полон певцов и музыкантов, и который пользовался высокой репутацией также в качестве знатока и участника ансамблей, славились еврей Джован Мария и Джакопо Сансекондо. Первому Лев пожаловал графский титул и городок72; полагают, что второй был в виде Аполлона изображен на «Парнасе» Рафаэля. В течение XVI в. составилась уже табель о рангах в каждом музыкальном разряде, и Ломаццо436* (около 1580 г.) называет потри приобретших известность виртуоза в области пения, игры на органе, лютне, лире, виоле да гамба, арфе, цитре, рожке и трубе; он выражает пожелание, чтобы их портреты были нарисованы на самих инструментах73. Невозможно себе представить, чтобы столь многостороннее оценочное суждение было высказано в это время где-нибудь вне Италии, хотя повсюду были входу почти одни и те же инструменты.

Собственно, большое разнообразие инструментов обязано своим возникновением в первую очередь тому обстоятельству, что в обычае было составление их коллекций - просто ради

 

==258

 забавы. В чрезвычайно музыкальной Венеции74 существовало немало таких коллекций, и если сходилось вместе некоторое число виртуозов, прямо тут же устраивался концерт. (В одной из таких коллекций можно было видеть немало инструментов, изготовленных по античным описаниям и изображениям, однако сообщения о том, умел ли кто-либо на них играть и как они звучали, отсутствуют.) Не следует забывать и о том, что некоторые из музыкальных инструментов имели великолепный, нарядный внешний вид и их возможно было чрезвычайно живописно расположить. В силу этого они могли составлять некий дополнительный раздел в коллекциях драгоценностей и художественных произведений.

Сами исполнители, к которым помимо собственно виртуозов относились отдельные любители либо целые составленные из них оркестры, объединялись вместе, составляя корпорации наподобие «академий»75. Очень многие художники, работавшие в области изобразительных искусств, были сведущи также и в музыке, нередко достигая в ней высокого мастерства. Людей, занимавших в обществе высокое положение, отговаривали от игры на духовых инструментах по тем же основаниям, которые некогда отвратили от них Алкивиада и Афину Палладу. Изысканное общество любило сольное пение либо пение в сопровождении скрипки, но также и квартет струнных инструментов77, а за его многосторонность  клавир. Однако многоголосое пение популярностью не пользовалось, «поскольку куда приятнее слушать, наслаждаться и оценивать один голос».Говоря иными словами, поскольку песня, несмотря на всю принятую в обществе скромность (с. 257), остается демонстрацией возможностей отдельного человека, лучше, если мы будем слушать (и наблюдать) каждого по отдельности. При этом предполагается, что сладчайшие звуки окажут свое действие на слушательниц, а потому людей преклонного возраста недвусмысленно предлагается удерживать от выступлений даже в том случае, если они великолепно играют и поют. Ведь очень важно, чтобы каждый производил гармоническое впечатление как посредством издаваемого им голоса, так и своим внешним видом. В этих кругах совершенно не идет речь о композиции как о самостоятельном искусстве. В то же время случается так, что слова отражали ужасную судьбу самого певца78.

Очевидно, этот дилетантизм, характерный как для высших, так и для средних слоев, был в Италии явлением куда более распространенным и в то же время ближе стоящим к искусству в собственном смысле, чем в какой-нибудь другой стране. Вся­

 

==259

кий раз как речь заходит о каком-либо обществе, тут же дается и описание пения или игры на струнных инструментах, причем описание весьма выразительное. На сотнях портретов изображены люди то совместно музицирующие, то с лютней или чем-то в этом роде в руках, и даже по находящимся в церквах картинам, изображающим ангельские концерты, можно видеть, насколько хорошо знакомое художникам явление представляют собой музицирующие в повседневной жизни. Так, мы знаем о лютнисте Антонио Рота в Падуе (1549 г.), что он составил себе состояние, давая уроки игры, а также напечатал школу игры налютне79.

Можно себе представить, насколько богатым духовно, многосторонним и удивительным был этот музыкальный порыв в то время, когда в опере еще не концентрировался музыкальный гений, превращаясь в род некоторой монополии. Другое дело, что открытым остается вопрос о том, смогли ли бы мы в полной мере насладиться звуками того мира, если бы наше ухо их теперь вдруг услышало.

 

 



                           ***

Существенным моментом для понимания высших форм общественной жизни Возрождения является уяснение того обстоятельства, что женщина почиталась здесь наравне с мужчиной. Нас не должны вводить в заблуждение встречающиеся время от времени у авторов диалогов хитроумные, а подчас и злобные исследования вопроса о неполноценности слабого пола. Не следует нам обманываться также и сатирой, как, например, третья сатира Ариосто60, в которой женщина рассматривается как опасный большой ребенок, с которым мужчина должен уметь управляться, хотя их разделяет непреодолимая бездна. Последнее, вообще говоря, до определенной степени верно: именно потому, что образованная женщина находилась на одном уровне с мужчиной, здесь не было места расцвету того явления, возникающего впоследствии в цивилизованном обществе на Севере, что принято называть духовной и душевной общностью или высшим взаимодополнением. Прежде всего образование женщин высших сословий ничем существенным не отличалось от образования мужчин. У итальянцев во времена Возрождения не возникало ни тени сомнения в том, следует ли давать дочерям и сыновьям совершенно одинаковое воспитание в области литературы и даже филологии(с. 140). Поскольку в этой новоантичной культуре обыкновенно

 

К оглавлению

==260

 усматривали высшее жизненное достояние, к нему с готовностью допускали также и девочек. Мы уже видели, какого виртуозного владения латинской речью и письмом достигали даже дочери правителей (с. 145, 149). Другие же должны были разделять с мужчинами по меньшей мере их литературные интересы, чтобы быть в состоянии следить за беседой, которая касалась в те времена главным образом античности. Наконец, сюда примыкало деятельное участие в итальянской поэзии через сочинение канцон, сонетов и импровизаций, в чем прославился ряд женщин начиная с венецианки Кассандры Феделе (конец XV в.)81. Витторию Колонна возможно даже считать причисленной к лику бессмертных. Если что-то может служить доказательством выставленного нами выше утверждения, так это упомянутая женская поэзия, совершенно мужская по своему тону. Как любовные сонеты, так и религиозные стихотворения настолько определенны и точны по форме, так удалены от нежного мечтательного полумрака и налета дилетантизма, которые вообще-то тяготеют над женской поэзией, что их вполне можно было бы счесть за вышедшие из-под пера мужчины, когда бы значащиеся под ними имена, соответствующие о них сообщения и некоторые содержащиеся здесь высказывания не говорили о противном.

Дело в том, что с получением образования индивидуализму женщин высших сословий получает развитие совершенно аналогичным образом с тем, как это происходит у мужчин, в то время как за пределами Италии вплоть до самой Реформации женщины, даже те, что сами являлись правительницами, очень редко проявляют свое личное начало. Такие исключительные фигуры, как Изабелла Баварская438*, Маргарита Анжуйская439*,Изабелла Кастильская440* и др. выступают на первый план лишь ввиду совершенно необычных обстоятельств, можно сказать только под принуждением. В Италии же на протяжении всего XV в. жены правителей и особенно кондотьеров обладали своей собственной, характерной именно для них индивидуальностью и делили со своими мужьями как известность, так и славу(с. 389, прим. 3). Сюда же постепенно присоединяется целая когорта приобретших разнообразную известность женщин (с.98), пускай даже их выделяло лишь то, что их способности, красота, воспитанность, высокая нравственность и благочестие образовывали в некотором роде гармоническое целое82. Здесь нети помина о какой-либо самостоятельной, сознательной «эмансипации», поскольку все было ясно и так. Женщина, принадлежащая к верхнему общественному слою, должна была, как и

 

==261

 мужчина, стремиться к достижению состояния законченной, во всех отношениях совершенной личности Тот же путь, что был до конца проделан мужчиной в сфере духа и сердца, должна была до конца пройти и женщина От нее не требуется активной литературной деятельности, а если она становится поэтессой, от нее ждут некоего мощного душевного аккорда, но необязательно, чтобы то были какие-нибудь интимности в форме дневников или же романов Эти женщины и не помышляли о публике прежде всего им следовало производить впечатление на выдающихся мужчин и обуздывать их своеволие.

Наибольшей славы удостаивалась в те времена та из великих итальянок, о которой говорилось, что она обладает мужским духом, мужским характером. Достаточно только обратить внимание на совершенно мужской стиль поведения большинства женщин в героических поэмах, например у Боярдо и Ариосто, и мы поймем, что речь здесь идет о вполне определенном идеале. Звание «virago»441*, которое в нашем




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет