Внутренний мир травмы



жүктеу 4.19 Mb.
бет15/27
Дата21.04.2019
өлшемі4.19 Mb.
түріКнига
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   27

Вслед за Юнгом авторы рассматривают, каким образом одержимость эго «эго-проективными» комплексами приводит к архетипическим аффектам и примитивным формам проекции и проективной идентификации. Видимо, основание таких форм проекции лежит в архетипическом ядре комплексов. Например, в центре отцовского комплекса (если отец был алкоголиком, социопатом, жестоким и далеким от норм этики) лежит архетип «демонического трик-стера ». Пациент до такой степени идентифицирует себя с этой фигурой, что в конце концов убивает сам себя (ср. там же: 311-12).

Развивая тему архетипа Трикстера, авторы предполагают, что «мания часто представляет собой одержимость эго архетипическим аспектом тени, не случайно названный трикстером »(там же: 321). Это приводит к основным мани-пулятивным расщепляющим маневрам, которые «должны быть рассмотрены как демоническое влияние активировавшегося архетипа трикстера... Трикстер приносит с собой безумие, поэтому пациент, находясь во власти приступа мании, постоянно пытается свести с ума других людей, включая аналитика» (там же: 322).

Созвучно нашему анализу, авторы подчеркивают, что

демонические манифестации [эго-проективных комплексов]...проистекают из темной стороны Самости и являются защитами Самости. По-видимому, функция этих мощных защит состоит в том, чтобы, в противовес усилиям аналитика по прояснению, поддерживать вытеснение. Эта функция становится необходимой на ранних этапах развития для обеспечения, по крайней мере, частичного выживания Самости перед лицом сокруша-

ющих родительских требований и вторжений. Как демонические защиты эти отвергающие аспекты Самости приводят к проекциям анимы или анимуса, что может быть весьма разрушительно.

(там же: 326-7)

После совместной публикации с Дональдом Сандером Биби (Beebe, 1993) предложил расширить понятие «защит Самости » Фордэма, концептуализировав в меньшей степени аутистичное, уязвимое «я» (self с маленькой буквы «s»), которое может ориентироваться как <<за»,так и «против» Самости. Возможно, эта интересная идея «диалога » могла бы быть приведена в соответствие с материалом тех сновидений настоящего исследования, в которых нападающий внутренний объект (Самость) всегда выступает в сопровождении беспомощного уязвимого двойника, которого она ненавидит и «любит» одновременно (и vice versa*).

Джозеф Хендерсон и низшая/высшая (inferior/superior) Самость

Один из немногих ныне живущих аналитиков, много работавший с самим Юнгом, Джозеф Хендерсон уделил много внимания юнговской концепции Тени в ее личностном и внеличностном (архетипическом) аспектах. Хендерсон (Henderson, 1990) полагал, что Юнг вывел свою идею Тени не из эго, а из Самости, т. е. из своего опыта переживания темных деструктивных сторон жизни и Бога. Это хорошо согласуется с известными нам фактами биографии Юнга, когда на него вновь и вновь ошеломляюще действовало абсолютное зло деструктивного аспекта жизни (и Бога). Позже, будучи психиатром, он сталкивался в сновидениях пациентов с темными фигурами, которые, казалось, воплощают неисправимое зло, и ему стоило больших усилий их толкование. Хендерсон говорит:

Юнга спрашивали, почему Тень проявляется в таких деструктивных формах. Ответ заключался в том, что, отвергая Бога, мы можем найти его там, где менее всего ожидали: в Тени [в качестве Дьявола]. Если некто не боится Бога, то есть избегает риска,- его будет преследовать жуткий аспект того, что обычно казалось со-

* Наоборот (лат.)

вершенно безвредной личной Тенью. Чем больше индивид рационализирует личную Тень, тем больше вырастает внеличностная Тень, в итоге охватывая всю Самость, служа источником всех сознательных и бессознательных переживаний. Моя точка зрения состоит в том, что необходимо прийти в соприкосновение с деструктивным аспектом этой внеличностной Тени до того, как находить согласие с подчиненной функцией.

(так же: 65-6)

Собственный клинический опыт убедил Хендерсона, как и Юнга, в том, что в психике должна существовать некая абсолютная сила зла, которая не может быть рационализирована, а также в том, что эта архетипическиая тень «неотделима от универсальной религиозной проблемы» (там же: 97). Он ссылался на специалистов по Ветхому завету, которые показали, что изначально идея Сатаны не была персонифицирована в конкретной фигуре, а выражалась в глаголе «препятствовать».Фигура «врага»появилась значительно позже, еще позже этот образ был включен в Божественное (Самость) как «другая рука» (гнев) Бога. Хен-дерсон говорит:

Исходная формулировка Юнга может быть переформулирована следующим образом:[истинной] индивидуальностью является тот, в ком первичный эго-комп-лекс замещен или радикально изменен манифестацией Самости. Это подразумевает, что сознание расширяется через ассимиляцию содержаний коллективного бессознательного при помощи трансцендентной функции. На этом пути развития индивид сталкивается с двумя первичными архетипическими фигурами - можно сказать, почти что личностями - он знакомится со многими обличьями этих фигур. Одним из них является высший аспект Самости, представленный Гете в образе Фауста и Ницше в образе Заратустры. Другим - низший аспект Самости, представленный Геге в образе Мефистофеля и Ницше в образе Урода. Тот, кто прошел через процесс индивидуации, знает, что одна фигура скрывает другую... находя в этом основание для поговорки: «Если здесь присутствует Бог, то Дьявол где-то неподалеку».

(там же: 64-6, курсив оригинала)

Вклад других американских авторов

Рассмотрение роли «демонической» фигуры в психологической жизни построено на хорошо известных открытиях, сделанных и другими исследователями, чей вклад невозможно отразить здесь адекватно ввиду очевидного недостатка места. Среди наиболее важных следует упомянуть: раннее описание архетипической защиты и ухода в нее Юнга во время болезненного разрыва с Фрейдом (Jeffrey Satinover, 1985); концепцию смертельного аспекта Самости в неправильных детско-родительских отношениях (Peter Mudd, 1989); побуждающее описание ужасного минотавра, заключенного в центре лабиринта шизоидного внутреннего мира пациента (Carol Savitz, 1991); а также изображение архетипа Ведьмы-кровопийцы и предостережение об опасности идентификации с образами психики, несущими угрозу жизни (Ann & Barry Ulanov, 1987). Здесь можно было бы упомянуть и о многих других работах. Мы приводим ниже некоторые популяризированные версии, потому что в них показано существенное значение, которое имеет наша дьявольская фигура в повседневных проблемах, варьирующих от ад-диктивного поведения до компульсивной творческой активности.

Популяризованные версии

Мы начинаем этот раздел с работ трех наиболее влиятельных в юнгианском мире авторов-женщин: Мэрион Вуд-ман (Marion Woodman), Линды Шиерс Леонард (Linda Schierse Leonard) и Клариссы Пинколы Эстес (Clarissa Pinkola Estes), в конце раздела мы упомянем новую важную работу Джона Хаула (John Haule) о «божественном безумии >> романтической любви. Каждый из этих авторов широко использует примеры из литературы, мифов и сказок в разработке феноменологии нашей архетипической системы или «диады» самосохранения.

Мэрион Вудман и демонический любовник

Мэрион Вудман назвала нашего амбивалентного хранителя Самости (caretaker-self) «демоническим любовником». Она охарактеризовала его как производное злокачественного отцовско-дочернего комплекса. Этот демон-любовник действует как внутренний соблазнитель

и встает между женщиной и любым мужчиной, принадлежащим реальному миру. Вудман пишет:

... в центре отцовско-дочернего комплекса находится отец-бог, которому она поклоняется и в то же время ненавидит его, потому что на каком-то уровне она знает, что он отвращает ее от ее собственной жизни. Нет разницы в том, любит она его или ненавидит, так как в любом случае она привязана к нему, не имея энергии для того, чтобы найти саму себя. До тех пор, пока она придумывает свою любовь, она идентифицируется с позитивной стороной своего отца-бога; однако при крушении фантазий у нее нет эго для того, чтобы поддерживать ее, и она соскальзывает к противоположному полюсу и переживает аннигиляцию, находясь в руках бога, который теперь обратился против нее.

(Woodman, 1982: 136)

Вудман внесла важный вклад в исследование этой темы, указав на то, что комплекс демона-любовника у женщины обычно служит компенсацией и защитой от неадекватной интернализации матери, вызванной неудачной психосоматической связью с матерью в первые годы жизни. Это приводит к неадекватному соматическому «наполнению» женской Самости и к компульсивному «одухотворению» и сексуализации ее более глубокой хтонической природы - проблема, которая является весьма показательной в случае творческих женщин и в случае женщин, пытающихся разрешить свой комплекс при помощи мужчин - аналитиков и наставников (см. Woodman, 1985).

Линда Леонард и «Старый развратник»

Исследуя отцовский комплекс «женщины-puella*», Линда Леонард также привела описания действий внутреннего «Старого развратника», представляющего критичную, порицающую внутреннюю мужскую фигуру, которую Юнг называл «негативным анимусом ».

Так же как у всякой Персефоны есть свой Гадес, похищающий ее и увлекающий под землю, так и в психике puella обитает болезненная манифестация авторитарной ригидной стороны маскулинности. Потенциально это мудрый старый мужчина, который стал больным и злобным из-за того, что его отвергли. С моей точки зре-

* Девочка (лат.)

ния, причиной этого отвержения является нарушение отношений с отцом в детстве, когда отец не проявил себя по отношению к дочери как преданный и ответственный человек.

(Leonard, 1985: 87)

В более поздней работе Леонард описала похожий внутренний комплекс, отталкиваясь от темы Дракулы/вампира и связанного с ней орального эротизма (еще одна версия демона-любовника), откуда следует, что эта тема и эта фигура имеют доэдиповое происхождение (Leonard, 1986). Наконец, в двух следующих работах Леонард исследует различные фигуры Трикстера, игравшие роль в ее личной борьбе с аддиктивным поведением (Leonard, 1989 и 1993). В первой из этих работ она приводит автобиографический комментарий:

До того, как я достигла поворотного пункта в своей жизни, у меня был ряд рецидивов. В каждом единичном рецидиве появлялась коварная и мощная архетипическая фигура, действующая против меня, вместо того, чтобы объединиться с творческими силами моей психики. Это был Трикстер. Каждый пациент с зависимостью знаком с этой фигурой очень хорошо. Трикстер представляет собой в высшей степени соблазняющую энергию, вступающую в игру в самом начале формирования зависимости. По мере того как болезнь прогрессирует, он появляется всякий раз, когда имеет место отрицание, утаивание и самообман. В случае зависимости Трикстер часто объединяется с другими персонажами из преисподней - Ростовщиком... Аферистом... Романтиком... Подземным человеком, неистовым Бунтовщиком, хаотичным Безумцем, критичным Судьей и, в конечном счете, Убийцей... Признание этой демонической силы внутри нас и бессилия эго в одиночку справиться с ней приводит нас к поиску помощи и, следовательно, к разрыву удерживающего кольца силы и поиску кольца любви.

(Leonard, 1989: 93)

Наконец, в последнем своем бестселлере Леонард (Leonard, 1993) подняла тему амбивалентного Трикстера психики, репрезентирующего себя в образе «безумной» деструктивной, но потенциально творческой женщины (в бессознательном материале как мужчин, так и женщин).

Кларисса Пинкола Эсгэс и «прирожденный хищник»

В другой книге-бестселлере Пицкола Эстэс (Pinkola Estes, 1992) добавила свой голос к тещ, кто задался целью описать дьявольские негативные «сил1ы » психики и помочь нам справиться с ними. Что касается Пинколы Эстес, то она считает, что наш амбивалентный Защитник/Преследователь не является кем-то «помогающим», обладающим творческой энергией, так как - по крайней мере, для женщин - он представляет прирожденный contra naturam* аспект, противостоящий позитивному развитию, гармонии и «противящийся дикой природе ((wild)» (там же: 40 [47**]). Под последним автор, по-видимому, понимает «тягу к дикому, которая жаждет, чтобы нашу жизнь определяла душа [а не наше эго]» (там Ж;е: 270 [267]). В отношении фактора contra naturam Пинкола Эстэс показывает, каким образом эго пациента должно, н[абравшись храбрости, назвать эту фигуру, встретиться с; ней лицом к лицу и научиться говорить ей «нет».

Согласно Пинколе Эстэс, наш «п рирожденный хищник » не связан с травмой или «отвергающим воспитанием », он является зловредной силой, которая просто «есть то, что она есть» (там же: 46 [53]).

Это насмешливый и жестокий противник, он рождается вместе с нами, и даже при наилучш&м родительском воспитании единственная цель этого Захватчика - постараться превратить все перекрестки! в тупики.

Этот хищный властелин раз за разсЭм возникает в женских снах. Он нарушает наши самые заветные и выношенные планы. Он отрывает женщину от ее интуитивной природы. Когда его разрушительна^ работа закончена, женщина ощущает, что ее чувства сшертвели и у нее недостает сил справиться с жизнью. Ее мысли и сны безжизненно лежат у ее ног.

(там же. 40[47-48])

Это злокачественное образование, «враг обоих полов от древности до наших дней », действует «наперекор инстинктам естественной Самости » (там! же: 46 [53]). Одним из таких «инстинктов естественной Самости », на самом

* Против природы (лат.)

'¦'* В квадратных скобках указаны стр. [русского издания: Кларисса Пинкола Эстес. Бегущая с волка,МИ: женский архетип в мифах и сказаниях. К.: София, 2000.

деле, центральным таким инстинктом является то, что Пин-кола Эстэс назвала «диким стремлением внутри нас », стремлением эго к душе и, в конечном счете, к духу (который, как она подчеркивает, в сказках всегда рождается из души) (тамже:271[268-269]).

Итак, в конце концов, «прирожденный хищник » противостоит в психике наиболее глубокому стремлению к новой жизни - тому, что Пинкола Эстэс назвала «духом-ребенком » (что мы обозначили как неуязвимый личностный дух индивида).

Это духовное дитя - la nina milagrosa*, чудо-дитя, обладающее способностью слышать зов, слышать далекий голос, который говорит: «Пора возвращаться, возвращаться к себе». Это дитя - часть нашей сокровенной природы, которая побуждает нас к действию, поскольку умеет услышать зов сразу, как только он раздастся. Именно это дитя, пробуждающееся ото сна, встающее с постели, выскакивающее из дома в бурную ночь, скатывающееся с обрыва к бурному морю, заставляет нас сказать: «Бог свидетель, я пойду до конца» или «Я выстою», или «Никто не заставит меня отступить», или «Я сделаю все возможное, чтобы продолжать путь».

(там же: 273 [270])

Здесь Пинкола Эстес приводит прекрасное описание неуязвимого личностного духа, которого мы назвали «клиентом» фигуры Самости - Защитника/Преследователя Самости. Несмотря на всю красоту и глубину слов Пинко-лы Эстес, ей не удалось увидеть «двойственную» природу этой злокачественной внутренней фигуры, она отрицает связь этой фигуры с травмой или «отвергающим воспитанием», предпочитая рассматривать эту фигуру просто как некое существо, обитающее в психике, которое «есть то, что оно есть». Несмотря на то, что она отдает должное базовым качествам деструктивности и негативизма этой фигуры, Пинкола Эстэс отрицает связь этой фигуры с превратностями индивидуального развития: игнорирует факты, обнаруженные клиническими исследователями, закрывая тем самым терапевтические перспективы.

Один из наиболее проблематичных аспектов точки зрения Пиколы Эстэс состоит в том, что ее взгляды могут вне-

* Чудесный ребенок (исп.)

сти лепту в мистификацию и овеществление архетипичес-кой реальности, как не имеющих непосредственной связанности с объектными отношениями эго и внешним окружением. Далеко не все в психике «есть то, что оно есть». Образы меняются - и меняются радикально - в соответствии с факторами окружающей среды, терапии и т. д.

Джон Хаул и «яма с тиграми» под синтезом Самости

Темой Джона Хаула является романтическая любовь, включая ту ее компульсивную аддиктивную форму, которая приводит к смерти и разрушению. Хаул придерживается точки зрения, что «любовь к Богу » лежит в истоках человеческой любви и представляет собой «фундаментальную и центральную активность человеческой психики» (Haule, 1992:8). Романтическая любовь ищет слияния с возлюбленным (потери эго). В конечном счете, эта страсть вызывает более глубокую страсть, «фана». Это арабский глагол, означающий «исчезновение индивидуального «я» во Всемирном Существе » (там же: 11). Это, говорит Хаул, в свою очередь, приводит нас на опасную территорию, так как утрата функций эго является признаком психопатологии. Каким образом мы можем отличить скрытое течение разрушительной любви, которая увлекает нас в обманной форме любовника-демона (наша защита системы самосохранения) от реального чувства, обусловленного «высшими функциями >> анимы и ее посредничеством по отношению к Самости (там же: 20)?

Ответ Хаула на этот вопрос созвучен юнгианскому подходу, поскольку он объясняет тьму бессознательного в терминах «теневой» личности. Итак,

демонический любовник появляется в итоге неудачной попытки дифференцировать нашу аниму или анимус от нашей тени. Нуминозный, противоположного пола «другой» внутри нас, чья обязанность состоит в установлении отношений между нами и Самостью (анима или анимус), заражен всем тем, с чем мы не хотим иметь дела (тенью).

(там же: 107)

В другом месте Хаул предполагает, что «демоническая сила» анимы или анимуса «предстает в своем колдовском обличье», но однажды «лишенная силы» она больше не владеет нами как автономный комплекс (там же: 20). Продолжая в том же духе, он считает, что

именно степень пережитой целостности является тем, что отличает демонического любовника от возлюбленного, через отношения с которым мы постигаем любовь к Богу. В подлиином фана мы обретаем связь с нашими возлюбленными посредством Самости, и наша анима или наш анимус играет роль некой линзы, собирая все существо любимого в единый пучок...тогда как...в отношениях с демоническим любовником эта связь вскрывает наши соответствующие раны.

(там же: 83)

Очевидно, что Хаул желает, насколько возможно, отделить истинную любовь, коренящуюся в «любви к Богу » и Самости, от демонической любви (зараженной тенью). Все же он вынужден признать, что даже в демонической любви есть зачаровывающая сила - даже таинственное обещание трансценденции через подчинение чужой воле,- что имитирует «истинную » романтическую любовь. Обе формы любви имеют выход в «нуминозное » измерение психики. Тем не менее, Хаул избегает очевидного разрешения этой дилеммы, в том числе согласующегося с работами Юнга, а именно, что Самость содержит тень. Вместо этого он предлагает модель коллективного бессознательного для описания «самого глубокого » слоя психики, где царит дезинтегрирующая вакханалия («яма с тиграми ») буйствующих инстинктов или архетипов («врожденных пусковых механизмов, ВПМ »), тогда как следующи й, более высокий уровень зарезервирован за синтезирующей активностью Самости (там же: 51). Если в синтезе Самости есть какой-то «изъян» или «рана», перед нами раскрывается бездна, разобщенный мир хаоса, из которого нас манит демон-любовник. Если мы упадем в его объятия, регресс ируя, в том числе и морально, в отвратительную тень наших первичных «я», мы можем быть уверены, что, по крайней мере, один из ВПМ выпал из синтеза Самости и овладел сознанием» (тамже: 86).

Взяв буквальный пример (из романа Достоевского «Униженные и оско рбленные») одержимой сексуальными желаниями женщины, которая внешне предстает как образец пристойности, но при этом в тайне предается низкой чувственности, хохоча «как одержимая... в самом пылу сладострастия », Хаул пишет:

... она одержима одним из врожденных пусковых механизмов; она поставила свои значительные силы хорошо развитого эго на службу сексуальному инстинкту, веду-

щему к амоку. Мы слышим в ее смехе боль конфликта между Самостью и ямой с тиграми. Она заодно с тиграми. То есть она представляет собой гротескный пример демонического любовника.

(там же: 87 j

Анализ Хаула является типичным для тех аналитиков (многие из которых глубоко религиозные люди), которые хотят использовать концепцию Самости Юнга только в применении к процессам психики, являющимся синтетическими, интегрирующими и целительными. Однако, по моему убеждению, такой теоретический маневр приводит нас к неразрешимым проблемам как в контексте клинической работы (так как в нем выражено недоверие темной стороне), так и теоретически, в силу того, что, по иронии, это не соответствует юнгианской психологии, по крайней мере, тому, как я ее понимаю. Взгляды Хаула вполне вписались бы в рамки фрейдовской метапсихологии бессознательного. На самом нижнем уровне располагаются инстинкты (ид), а над ними - целительный синтезирующий орган психики (эго по Фрейду, или Самость по Хаулу), который, в норме, организует и гармонизирует (высшие, вторичные процессы) нижний хаос, но не принимает участия в его первичных процессах. Как я понимаю Юнга, он подразумевал нечто диаметрально противоположное этому, а именно, что Самость (образ Бога) является амбивалентной, содержит в себе как добро, так и зло, как духовность, так и сексуальность, образуя структуру первичного процесса, т. е. представляя собой часть глубинной психики. Это означает, что каждое темное побуждение в бессознательном (врожденный пусковой механизм) имеет свой духовный образ (трансцендентную функцию) и, следовательно, является частью Самости.

Это же подчеркивал Юнг, описывая свой разрыв с Фрейдом. Заканчивая свою работу над «Психологией бессознательного» в 1911 году, Юнг имел дело с мифологическим материалом, который, казалось, сочетал как деструктивный, так и конструктивный аспекты - «Гимн Творению »(о позитивном высвобождении творческой энергии), написанный мисс Миллер, за которым вскоре последовала «Песнь Мотылька». Юнг говорит:

... в «Песне Мотылька» представлено либидо, опаляющее крылья в свете, который сотворил его; кажется, он погибает от той же силы, проявление которой дало ему

жизнь. На этой двойственности космического принципа заканчивается книга. Это приводит к парам противоположностей, то есть к началу Типов.

(Jung, 1989: 28)

Фрейд не смог разглядеть в этой книге ничего, кроме сопротивления отцу и пункта, относительно которого он высказал величайшие возражения, содержащего мое утверждение о том, что либидо расщеплено и продуцирует нечто, препятствующее самому себе. Для него, как для мониста, это было в высшей степени богохульством. Я вынес для себя из этого отношения Фрейда, что идея Бога для него заключалась в сексуальности и что либидо, в его представлении, является влечением, имеющим только одно направление. Однако, в сущности, я полагаю, можно показать, что есть воля к смерти так же, как воля к жизни.

(там же: 24-5 )

Сексуальность и духовность являются парами противоположностей, необходимыми друг другу.

(там же: 24-5)

Широко распространено ошибочное мнение, будто я склонен к недооценке сексуальности. Она, однако же, играет в моей психологии значительную роль как существенное - хотя и не единственное - выражение психической целостности... Сексуальность исключительно важна как выражение хтонического духа, являющегося «другим ликом» Бога, темной стороной образа Божьего.

(Jung, 1963, 168")

* Юнг К.Г. Дух и жизнь. М.: Практика, 1996, с. 173.

Глава 6


Психоаналитическая концепция   системы самосохранения

Имея дело с тяжело нарушенными пациентами, мы довольно редко с первых же шагов сталкиваемся с проявлениями подлинной патологии. Прежде всего терапевт должен установить своего рода альянс с практикой самолечения пациента, которая ригидно закрепилась к тому времени, как пациент обратился за помощью. Относиться к этим паттернам самолечения просто как к сопротивлению означает упустить из виду ту истинную ценность, которую они представляют для личности пациента. Я убежден, основываясь на своем клиническом опыте, что лишь немногие расстройства личности трудны для лечения и трансформации. Терапия же и преобразование практики самолечения пациента является наиболее сложным моментом нашей работы. Лечить лечение - вот с каким парадоксом мы сталкиваемся в терапии этих пациентов.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   27


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет