Вольфганг борхерт



жүктеу 0.63 Mb.
бет2/7
Дата03.04.2019
өлшемі0.63 Mb.
1   2   3   4   5   6   7
    Навигация по данной странице:
  • СЦЕНА I

СОН


На Эльбе. Однообразный плеск воды. Эльба. Бэкманн.

Бэкманн: Где я? Господи, где это я?

Эльба: У меня.

Бэкманн: У тебя? А ты -- кто?

Эльба: А кем я была, когда ты, желторотик, сиганул в мою воду?

Бэкманн: Эльба?

Эльба: Она самая.

Бэкманн (удивленно): Ты -- Эльба!

Эльба: Во зенки-то вылупил! Небось, думал, я такая романтичная бледно-зеленая девица? Вроде Офелии, с кувшинками в распущенных волосах? Собирался утопнуть и провести вечность в моих объятьях? Нет, сынок, ошибочка вышла. Я не совсем романтична и ни капли не благоуханна. Приличная река должна вонять. Да. Нефтью и рыбой. И чего тебе надо?

Бэкманн: Отключиться. Там, наверху, я больше не могу. Я в этом больше не участвую. Я хочу отключиться. Быть мертвым. Всю жизнь быть мертвым. И отключиться. Наконец-то, в тишине и покое. Проспать сто тысяч лет подряд.

Эльба: Да ты, молокосос, удрать хочешь, так? Считаешь, ты там больше не можешь, да? Там, наверху, да? Вообразил, что испытал достаточно, ты, мелочь! Сколько тебе лет, новичок-неудачник?

Бэкманн: Двадцать пять. И теперь я хочу отключиться.

Эльба: Гляди-ка, двадцать пять. И остаток -- продрыхнуть. Двадцать пять, а там, пока ночь да туман, -- прыгнуть в воду, потому что больше не может! Чего ты больше не можешь, старче?

Бэкманн: Ничего, там наверху я больше не могу ничего. Голодать не могу. Хромать -- не могу, доползти до своей койки -- и снова ковылять вон из дома, потому что койка моя занята другим. Колено, койка и кусок хлеба -- я больше так не могу, понимаешь!

Эльба. Нет. Ты, сопливый самоубийца, слышишь, нет! Ты конечно решил, что если твоя женушка больше не хочет с тобой резвиться, если ты хромаешь и в брюхе у тебя урчит, так значит можно прятаться мне под юбку? Взять и плюхнуться в воду? Да если все голодные начнут топиться, старая добрая Земля останется голой, как чертова лысина, голой и гладкой. Нет, так не бывает. Со мной этот номер не пройдет. Не желаю иметь с тобой никаких дел. Тебя, малыш, просто надо отшлепать, именно так! Хоть ты и был шесть лет солдатом. Все были. И все на что-нибудь хромают. Найди себе другую постель, если твою заняли. Я не хочу твоей жалкой, ничтожной жизнишки. Слишком ты для меня мал, парень. Послушайся старой женщины: поживи сначала. Пусть-ка тебя потопчут. Да и сам -- сам топчи других. А когда будешь сыт всем по горло, так что блевать потянет, когда останешься совсем без ног, а сердце твое поползет на карачках, тогда вот и поговорим. Ну а сейчас ты никаких глупостей не натворишь, ясно? Сейчас ты уберешься отсюда, золотко мое. Этой твоей малюсенькой щепотки жизни для меня чертовски мало. Попридержи ее. Мне она не нужна, ты ж только начал. Закрой рот, человечек! Я хочу тебе кое-что сказать, только очень тихо, на ушко. Ну, подойди сюда: мне на твое самоубийство на..! Ты, сосунок. Гляди, что я сейчас сделаю. (Громко.) Эй, ребятушки! Подкиньте-ка этого паренька обратно, до Бланкенезе, на песочек! Он хочет попытаться еще раз, вот только что мне пообещал. Да осторожней, он говорит, у него нога больная, плутишка!


СЦЕНА I


Вечер. Бланкенезе. Слышен свист ветра и плеск воды. Бэкманн. Другой.

Бэкманн. Кто это? Ночью, у воды. Эй! Кто тут?

Другой. Я.

Бэкманн. Спасибо. И кто это -- «я»?

Другой. Я -- Другой.

Бэкманн. Другой? Какой другой?

Другой. Вчерашний. Прежний. Тот, что был всегда. Утверждатель. Отвечающий.

Бэкманн. Прежний? Тот что всегда? Другой, тот, со школьной скамьи? Другой, с катка? С лестничной клетки?

Другой. Из той снежной бури, под Смоленском. Другой, из блиндажа под Городком.

Бэкманн. И тот, под Сталинградом, тот другой -- тоже ты?

Другой. Да. И еще тот, что был сегодня вечером. И тот, что будет завтра.

Бэкманн. Завтра. Завтра не будет. Завтра будет без тебя. Вали отсюда. У тебя просто нет лица.

Другой. Ты меня не прогонишь. Я -- Другой, я всегда рядом: завтра. В полдень. В постели. В полночь.

Бэкманн. Да пошел ты. Нет у меня постели. Я лег здесь, в грязи.

Другой. Другой, из грязи, -- тоже я. Я тот что всегда. И ты от меня не отвяжешься.

Бэкманн. У тебя нет лица. Уходи.

Другой. Ты меня не прогонишь. У меня тысячи лиц. Я голос, который каждому знаком. Я -- Другой, я всегда рядом. Другой человек, Отвечающий. Тот, кто смеется, когда ты плачешь. Кто понукает тебя, когда ты устаешь. Я -- погонщик, я -- подстрекатель, заноза. Я оптимист, я нахожу в беде удачу и в самой тьмущей тьме вижу свет. Я тот, кто верит, смеется, любит! Я тот, кто будет шагать вперед, даже если хром на обе ноги. Я говорю «ДА», когда ты отвечаешь «нет», я -- Утверждатель. И тот, кто…

Бэкманн. Утверждай, сколько влезет. Только отстань. Ты мне не нужен. Я говорю НЕТ. Нет. Нет. Уходи. Я говорю «нет». Слышишь?

Другой. Да. И остаюсь. Ты сам-то кто, ты, Отрицатель?

Бэкманн. Я Бэкманн.

Другой. А имени у тебя нет, Отрицатель?

Бэкманн. Нет. Со вчерашнего дня. Со вчерашнего дня меня зовут просто Бэкманн. Только Бэкманн. Как стол зовут просто стол.

Другой. И кто тебя так зовет?

Бэкманн. Жена. Нет, та, которая была моей женой. Я был далеко. В России. Целых три года. А вчера вот вернулся. К несчастью. Три года -- это много, знаешь ли. «Бэкманн», -- сказала мне жена. Просто «Бэкманн». А меня три года не было дома. Она сказала «Бэкманн», как о столе говорит «стол». Бэкманн -- просто мебель. Подвинься, мебель Бэкманн. Вот. Теперь у меня нет имени, понимаешь?

Другой. А почему ты лежишь тут, в песке? ночью? у самой воды?

Бэкманн. Не могу встать, вот и лежу. Я раздобыл себе негнущуюся ногу. На память. Такой, знаешь, полезный подарочек, чтоб не сразу войну позабыть. А я как раз и не хочу забывать. Больно славно все вышло. Ребята, было здорово, так ведь?

Другой. И вот поэтому ты ночью лежишь в воде?

Бэкманн. Я упал.

Другой. Ах ты упал. В воду?

Бэкманн. Нет же, ты! Нет! Слышишь, я специально. Нарочно я. Не могу больше выносить это. Это увечье, эта хромота. И потом, она, которая была моей женой. Сказала мне просто «Бэкманн», как стол назвала «столом». А тот, другой, который был у нее, он сидел и скалил зубы. И эти развалины. Эта свалка здесь, дома. В Гамбурге. И мальчик мой где-то внизу, под ней. Обломки, осколки, обрывки. Осколки костей, обрывки мяса. Ему всего годик был, я никогда не видел его. А теперь вижу -- каждую ночь. Под сотней тысяч камней. Мусор, ничего кроме кучки мусора. Я думал, больше не выдержу. Хотел покончить со всем. По-моему, было просто: с понтона вниз. Бултых. И все. Кончено.

Другой. Бултых? И все? Кончено? Тебе привиделось. Ты ведь тут лежишь, на песке.

Бэкманн. Привиделось? Да. Это от голода. Мне привиделось, что она вышвырнула меня назад, она, Эльба, эта старая… Не приняла меня. Решила, что я должен попытаться еще раз. Что не имею права. Говорит, я сопляк. Говорит, ей на мою беспросветную жизнь на… В самое ухо мне сказала, что ей на мое самоубийство на… На… -- сказала мне эта грымза и выругалась, как базарная баба. Она решила, что жизнь прекрасна, и вот я лежу тут, на берегу Бланкенезе, мокрый до нитки, и мне холодно. Вечно мне холодно. Я так долго замерзал в России. Сыт по горло этой вечной мерзлотой. И Эльба, старая карга, -- да, она привиделась мне с голоду. Что там?

Другой. Идет кто-то… Девчонка или что-то такое. Точно. Сейчас увидишь.

Она. Есть тут кто-нибудь? Только что я слышала голос. Эй, есть тут кто-нибудь?

Бэкманн. Да, лежит здесь один. Здесь. Здесь, внизу, у воды.

Она. А почему Вы не встаете? Что Вы там делаете?

Бэкманн. Лежу, как видите. Отчасти на суше, отчасти в воде.

Она. Но почему? Вставайте. А я-то как увидела у воды что-то темное, так и подумала: труп.

Бэкманн. Правильно. Что-то совершенно темное и есть, могу Вас уверить.

Она. Как Вы странно говорите. Теперь ведь часто по ночам в воде находят мертвецов. Они такие бывают распухшие и скользкие. И белые-белые, как привидения. Вот я и напугалась. Но Вы, слава Богу, живой пока что. Только, наверное, мокрый до нитки.

Бэкманн. Точно. Мокрый и холодный, как настоящий труп.

Она. Ну так поднимайтесь. Или Вы ранены?

Бэкманн. И это тоже. У меня отняли колено. В России. Так что я должен хромать по жизни со своей больной ногой. Вот я все падаю и падаю. О том, чтобы встать на ноги, и речи быть не может.

Она. Ну, поднимайтесь. Я помогу. А так Вы превратитесь в рыбу.

Бэкманн. Если Вы полагаете, что падение прекратилось, давайте попробуем. Вот так. Спасибо.

Она. Видите, можно сказать, воспарили. Но Вы промокли совсем и замерзли. Если б не я, быть бы Вам рыбой и очень скоро. Вы, кажется, и язык проглотили. Знаете что, я тут живу недалеко. И дома у меня есть сухая одежда. Пойдемте ко мне? Пойдем? Или Вы гордый и не дадите себя переодеть? Вы, полурыба? Ну, Вы, мокрая, немая рыба, Вы!

Бэкманн. Хотите взять меня с собой?

Она. Ну да, если пойдете. Но только потому что Вы промокли. Может, Вы совсем неприглядный тихоня, и я не пожалею, что позвала Вас. Я Вас беру с собой, оттого что Вы промокли и замерзли, понятно? И потому…

Бэкманн. «Потому»? Что еще за «потому»? Нет, только оттого что я замерз и вымок. И больше никаких «потому».

Она. Нет. Есть еще одно. Потому что у Вас такой безнадежно печальный голос. Такой тоскливый и безутешный. Что, глупость сказала, да? Ну, идемте, Вы, старая, мокрая, немая рыба.

Бэкманн. Стойте! Не тащите меня так. Моя нога -- она не поспевает. Потише.

Она. Ах да. Ладно: потише. Как две древние, ископаемые, мороженые рыбы.

Другой. Ушли. Вот они, двуногие. Какие занятные существа живут на Земле. Сначала кидаются в воду, потому что дико хотят умереть. Но тут совершенно случайно из темноты являются другие двуногие -- с юбкой, грудкой и длинными локонами. И жизнь опять прекрасна и удивительна. И умирать больше никто не хочет. А все из-за пряди волос, белой кожи и запаха женщины. Тут уж они и со смертного ложа скачут так резво, как десять тысяч оленей по весне. И добрая половина утопленников, которым невмочь было на этом скучном, жалком шарике, оживают мгновенно. Даже утопленники -- и все из-за пары глазок, чуточки тепла и сочувствия, мягких лапок и нежной шейки. Даже утопленники, эти двуногие, самые занятные человеки на свете.





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет