Вот-вот исполнится 60 лет нашей Победе



жүктеу 1.28 Mb.
бет1/7
Дата02.05.2019
өлшемі1.28 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7

Вот-вот исполнится 60 лет нашей Победе. Сколько же нынче ее творцам? Считайте...

Да, вы точно подсчитали: нам за 80. Мы благодарны судьбе за то, что она милосердно подарила нам жизнь и дала возможность встретить столь солидный юбилей с чаркой в руках.

Коль так, наш первый тост за торжество Победы. За мир, который был завоеван в мае сорок пятого.

Второй же тост — за Солдат-Победителей, за них, стойких и мужественных сыновей Отечества, — павших и живых.

Никого не забудем нынче, как и помнили все шестьдесят лет.

Этой памяти я посвящаю свою книгу. Пишу о тех, кто сражался у Ржева и в Сталинграде, Прибалтике и Белоруссии, на Днепре и в Польше. И о тех, кто вступил на землю, откуда приползла к нам фашистская гадина. Пишу о славных и храбрых солдатах, штурмовавших германскую столицу Берлин и водрузивших над рейхстагом наше победное Красное знамя.

Живи вечно, наша Великая Победа!



Автор


В бой шла рабочая гвардия

Эту главу родил журналистский поиск. Свершился он в шестьдесят седьмом году прошлого века. Трудился я тогда в окружной газете «Красный боец». И вот однажды подходит ко мне Семен Шмерлинг, начальник отдела боевой и физической подготовки редакции, и спрашивает:

— Ты ведь в Сталинграде воевал. Можешь вспомнить, как началась битва?

— Конечно, могу.

— Прямо сейчас вспоминай.

— А для чего? — удивился я.

— Потом скажу... Вспоминай.

Пришлось уважить просьбу друга. И моя память вернулась в год 1942-й.

...Было знойное лето. Донская степь задыхалась от пыли и жажды...

Пыль обволокла дороги, сизой завесой ползла за танками и автомобилями.

Степь дышала огнем. Дрожала от взрывов земля. Горели хутора и станицы.

Линия фронта, изогнутая и изломанная, с каждым днем все дальше уходила на восток, оставляя позади себя большие и малые реки, города и села. Война перекатывалась с рубежа на рубеж: с Калитвы на Чир, с Северного Донца на Цимлу.

Грохот боя докатился до тихого Дона. И с того часа тишина покинула его.

Фашисты наступали, нацелив свои черные стрелы на Волгу. Сталинград был их заветным рубежом.

Июль и август стали месяцами жестоких сражений на Дону. Кровопролитные бои развертывались у переправ. Немцы стремились скорее овладеть ими.

Пали Цимлянская и Нижне-Чирская, Калач и Сиротинская. От Дона черные стрелы словно змеи поползли к Волге. Вытянув длинные шеи, они остроконечными пиками-жалами нацелились на Сталинград... А как он, полумиллионный Сталинград? Прислушиваясь к далекому грохоту боя, он трудился. Город строил оборонительные рубежи — дальние и ближние — и давал фронту танки, готовился к эвакуации женщин и детей и создавал отряды народного ополчения. Сталинград постепенно сбрасывал гражданскую одежду и облачался в солдатскую шинель.

...Мой рассказ прервал вопрос Семена:

— А чем был занят СТЗ, то есть тракторный завод?

Снова напряг я свою память.

... Ежедневно с конвейера завода сходили танки. Опытные механики-водители их испытывали, и машины сразу же уходили на фронт. А оттуда цепочкой тянулись тридцатьчетверки-инвалиды: одни — на буксире, другие — своим ходом. Работа кипела. Люди спали по три-четыре часа в сутки. Даже мастера танкового вождения, если, случалась свободная минутка, шли на сборку, вставали к конвейеру. Ни усталость, ни фашистские бомбежки, ни вылазки вражеских диверсантов не могли приостановить могучий броневой поток, который выходил из ворот Тракторного.

Т-34... Лучший танк того времени. Высокая скорость, отличная маневренность, большая огневая мощь.

Сила его тарана была такова, что гитлеровские Т-4 раскалывались, как орехи. Даже «тигры» и «фердинанды», появившиеся позже, не могли совладать с нашей тридцатьчетверкой. Но тогда, летом 1942 года, немцы еще надеялись задавить нас количеством танков. Они рвались к Сталинграду, стремясь захватить не только стратегически важный рубеж, они рвались к сердцу нашей танковой индустрии. Труженики-танкостроители СТЗ знали: такого никогда не случится. Поэтому в те буревые дни и ночи производство грозных машин не свертывалось, оно расширялось...

Семен Шмерлинг снова подбросил мне вопрос: а когда начались бои в районе СТЗ?

— Кажется, 23 августа, — ответил я.

— Точно, 23 августа, — подтвердил Шмерлинг. — А как это было?

— Как? — переспросил я и запнулся.

— Да, как?

Ничего вразумительного я не смог сказать.

— Не огорчайся, — сказал Семен Борисович. — Мне кажется, что никто еще толком не знает, каким был бой в районе Тракторного 23 августа.

И он рассказал мне, что ему на глаза попался небольшой документ из военного архива, в котором сказано, что первыми, кто вступил в бой с прорвавшимися к Сталинграду фашистскими танками, были тракторостроители — рабочие СТЗ. Вот и все.

А кто те герои? Где они?

Мы оба задумались: в самом деле, где они могут быть? Может, все погибли?

— Не думаю, — произнес Семен Борисович, — кто-то должен был уцелеть, выбраться.

Ему, боевому офицеру, прошедшему через многие бои, не раз бывавшему в таких переплетах, после которых, казалось, даже жутко вспоминать, никак не хотелось верить, что нельзя отыскать живых следов сражения. И он уверенно сказал:

— Сердцем чую, что живы те тракторостроители-солдаты!

Слова эти вдохновили и меня: я поверил в оптимизм Шмерлинга. И мы стали рассуждать. Куда подевались те герои? Возможно, солдатами остались, а может быть, кто снова к станку встал: ведь в те дни СТЗ давал фронту танки.

Я вспомнил, что в конце августа — начале сентября 1942 года особенно активно шла эвакуация рабочих СТЗ. Их переправляли на левый берег Волги.

— Вот то-то и оно! — произнес Семен Борисович. — Куда могли эвакуироваться сталинградские тракторостроители? Видимо, туда, где ковались танки: в Челябинск, Свердловск, Тагил... А все это наша, уральская земля. Давай-ка, друг, поищем героев у себя дома.

Мы начали со Свердловска. Известно было, что в годы войны танки делал Уралмаш. Поэтому мы подключили к поиску еще одного журналиста — сотрудника уралмашевской газеты «За тяжелое машиностроение» Юрия Семенова.

Нам чертовски повезло: в отделе кадров завода сообщили Семенову, что в 1942 году на Уралмаш прибыла большая группа сталинградских рабочих и что многие из них сейчас живут в Свердловске. Даже фамилии назвали и дали адреса.

Мы все втроем ринулись в «бой». Первым сталинградцем, с которым мы встретились, был Николай Николаевич Мальков, инженер.

— Да, я участвовал в том бою, — ответил он на наш вопрос. — И не только я, в моем цехе есть еще товарищи, которым довелось защищать Сталинградский тракторный.

Мы были на десятом небе. Я тогда всю ночь глаз не сомкнул: шутка ли, удалось напасть на след такого подвига!

Как и пообещал Николай Николаевич, все сталинградцы воскресным днем собрались на квартире у одного из их друзей Ивана Васильевича Головина. Пришло одиннадцать человек. Я хочу поименно перечислить их: пусть все знают имена героев-сталинградцев!

Мальков Николай Николаевич,

Головин Иван Васильевич,

Пермяков Николай Андреевич,

Филатов Александр Алексеевич,

Сафонов Михаил Петрович,

Семенко Александр Климович,

Ткаченко Григорий Матвеевич,

Кнеллер Тойвия Срулевич,

Стаценко Анатолий Семенович,

Лисин Леонид Петрович,

Селиверстов Степан Романович.

И вот Мальков и его товарищи поведали нам о событиях, происходивших 23 августа.

Сходившие с конвейера СТЗ новенькие Т-34 сначала шли на заводской испытательный полигон, что расположен был за речкой Мечеткой, а уж затем и в бой.

Так было и 23 августа. Ранним утром отправилась за речку Мечетку группа новеньких тридцатьчетверок, машины еще были незавершенными. На них стояли фальшбашни — для создания нормального груза. Предстояло поставить настоящие башни, вооружить машины, пристрелять пушку и пулеметы. А пока, по заведенному порядку, танки пошли на обкатку, на проверку двигателей и ходовой части.

За рычагами машин сидели и Александр Алексеевич Филатов, и Иван Васильевич Головин, ставшие потом свердловчанами-уралмашевцами. Вспоминая 23 августа, они рассказывали:

— Мы с товарищами вели танки по привычным, пройденным много раз колеям заводского полигона. За машинами клубилась пыль. Ровно гудели сильные двигатели... И вдруг удары по броне. Несомненно, пулевые. Еще и еще. Бьют пулеметы...

Рабочим верилось и не верилось... Знали, что немец еще далеко. Не удержались, остановили машины. Надо посмотреть, проверить. Точно. Ливень свинца обрушился на броню. Хорошо, что еще не ударили бронебойными.

Решили немедленно возвращаться. Бессмысленно принимать бой безоружными. Скорее предупредить заводских, что враг близко: то ли передовые части наступающих, то ли их разведка, то ли десант. Этого они не знали. Ясно одно — скорее на завод.

Тревожная новость, которую привезли испытатели, подтвердилась. Из военкомата сообщили, что в непосредственной близости от города появились танки противника и неподалеку высажен десант. Немцы, почти не встречая сопротивления, движутся от села Орловки к Волге, в сторону Тракторного. Опасность чрезвычайно велика, тем более что крупных наших частей на этом направлении нет.

Прошло немного времени, и на заводе все переменилось.

— Паники не было, — вспоминает Николай Николаевич Мальков. — Сразу собрались командиры производства, чтобы в трудную минуту принять ответственное решение. Было беспокойно, но паники не было...

Партийная организация и руководители завода еще заранее начали запись в народное ополчение, и теперь посыльные вызывали ополченцев из цехов на сборный пункт. Открывались оружейные склады, и оттуда выносили танковые пулеметы. Рабочие-вооруженцы взялись их пристрелять для установки пехотным способом на сошках.

Весь тот день и следующую за ним ночь в заводском тире не умолкали пулеметные выстрелы. Это рабочие Леонид Лисин, Степан Селиверстов, Таня Терновская, Клава Сафонова (сестра Михаила Сафонова — бывшего сталинградца, а потом уралмашевца) пристреливали «дегтяри». 250 пулеметов, приведенных к нормальному бою, были переданы ополченцам. Не только с Тракторного, но и с «Баррикад», «Красного Октября» уходили роты и батальоны ополченцев.

Перед тем, как писать эти строки, мы с уважением и гордостью рассматривали удостоверение № 170 народного ополчения, выданное Николаю Федоровичу Малькову. Старый рабочий одним из первых записался в ополчение и в качестве пулеметчика с оружием, подготовленным заводскими товарищами, вышел на оборонительный рубеж.

В то время как Николай Федорович получал пулемет, его сын — Николай Николаевич вместе с руководителями предприятия и военными представителями решал сложные вопросы обороны родного завода.

Танки! О них думали руководители Тракторного. Танки — та сила и мощь, которая сейчас способна противостоять внезапному нападению опытного и отлично вооруженного врага.

Тридцатьчетверки сходили с конвейера. У сборочного ровным строем стояли пятнадцать новеньких машин, вооруженных и обкатанных. Они задержались потому, что придирчивые и в эту страдную пору военпреды нашли в них небольшие изъяны, требовали устранения. Что ж, эти машины могут сейчас сослужить неоценимую службу. К ним можно добавить еще несколько вполне готовых тридцатьчетверок.

А кто поведет их в бой? Где механики-водители? Командиры машин? Башнеры? Да вот же они: рабочие — испытатели танков, сотни раз выезжавшие на полигон. Они управляют танками, как говорили заводские, словно велосипедами. В боевые машины сядут и оружейники, устанавливающие, выверяющие и пристреливающие орудия и пулеметы.

Итак, решено кликнуть клич: добровольцы — на танки!

Добровольцев оказалось гораздо больше, чем машин.

— Есть! — ответил по-военному старший техник Николай Андреевич Пермяков.

Были готовы сесть за рычаги и Петр Калин, и Степан Яицкий, и Александр Филатов, и Иван Головин. У них и их товарищей в карманах были маленькие книжечки первоклассных водителей и даже мастеров вождения.

— Помню, — рассказывает один из организаторов этого рабочего танкового подразделения Николай Николаевич Мальков, — все совершалось предельно быстро. Механики переодевались в комбинезоны, надевали танкошлемы — все было наготове. Кое-кто надел солдатские гимнастерки. Но большинство были в рабочих костюмах. Не мешкая, принялись заправлять машины горючим и маслом, загружать боеприпасы. Все было на заводе в изобилии.

Вскоре вытянулась из заводских ворот колонна тридцатьчетверок. Еще полыхало солнце, освещая суровую броню машин. Из-за солнца появилась волна фашистских пикировщиков. Горбатые, с изогнутыми крыльями «Юнкерсы-87» устремились на поселок танкостроителей. Рабочие, а сейчас бойцы танковой роты, бережно укрыли машины под деревьями. Переждав бомбежку, они продолжали путь. Танки шли по знакомым местам — по улице Зеленой, вдоль рощи, посаженной руками рабочих, мимо кинотеатра «Ударник», где часто собирались заводским коллективом.

Танкостроители знали, что с врагом воюют бойцы и командиры, отстаивающие каждую пядь земли на подступах к городу. А их, танкостроителей, рабочий долг — ковать оружие. Но уж если враг у ворот, то и они не могут ждать и тоже, как солдаты, пойдут в бой.

Тридцатьчетверки спустились в лощину, где текла пересыхающая речка Мечетка, где в воскресные дни пропадали заводские мальчишки.

За речкой был фронт.

Николай Андреевич Пермяков берет карандаш и на листке бумаги набрасывает схему. Схему памятного боя на окраине Сталинграда.

Вот квадраты заводских цехов. Улицы поселка. По ним прошла танковая колонна.

— Подожди-ка, — говорит склонившийся над схемой Иван Васильевич Головин, — вот здесь мы укрывали танки, пережидали бомбежку.

— А мою машину оставили вблизи завода, в засаде, — добавляет Александр Алексеевич Филатов.

Тянется карандашная линия — путь тридцатьчетверок. Подходит она к извилистым штрихам — два рукава речки Мечетки — Сухая и Мокрая. Протоки, сливаясь в один, текут в Волгу.

В вечерней темноте танки вброд перешли речку и развернулись полукольцом — от берега Волги до аэродрома. Машина от машины метрах в двухстах-трехстах.

На схеме — линия обороны. Но ни карандашом, ни словами не передать напряженное ожидание боя, горячий труд рабочих-бойцов. Они взяли в руки лопаты, вгрызались в неподатливую землю, рыли окопы для тридцатьчетверок. К утру на поверхности остались только броневые башни. Стволы были повернуты в сторону села Орловки, откуда раздавались выстрелы.

— В танках были все свои, — говорит Николай Андреевич. — Помню, что механиками-водителями были Петр Калин, Степан Яицкий и еще ребята со сдаточного участка. Были тут и другие испытатели, вооруженцы, сборщики. Командир роты был военный человек — из танкового подразделения, которое принимало в ту пору у нас готовую продукцию. Взводами командовали заводские военпреды...

Впереди лежала открытая степь, кое-где перерезанная балками. Видно далеко окрест. Даже в темноте различались контуры танковых башен. Между танками заняли позиции ополченцы. Вооруженные винтовками и танковыми пулеметами, установленными на сошках, пехотинцы окапывались, зарывались поглубже.

Наступило утро 24 августа. Прозрачное степное утро.

Со стороны Орловки усилились выстрелы.

— Мы ждали атаки, — говорит Николай Андреевич. — Для меня и многих других она была не первой. Но иные рабочие-танкисты встречались с настоящим врагом впервые.

Вскоре рабочие увидели, как в широкую балку спустились три немецких танка. За ними, рассыпавшись цепью, шла фашистская пехота.

— Я стоял рядом с танком командира роты, — говорит Николай Андреевич. — Перебросились с ротным словами: как бы волнение не помешало нашим танкистам. Не открыли бы раньше времени огонь. Но сдержались ребята, слушали команду. А задумано было так: стрелять нашим трем машинам — той, где был командир роты, и двум справа.

Два немецких танка выползли из балки, шли вровень, третий отставал — шел углом назад.

Вот теперь самое время.

— Огонь!

Грянули танковые пушки. Один залп, второй. И на втором остановились, задымили два немецких танка.

— Понимаете, какое чувство радости мы испытали, — говорит Пермяков. — Бьем фашистов мы — рабочие.

Не прошел и третий танк. Он был подбит и остался стоять у выхода из балки, на виду у рабочих-танкистов, у ополченцев.

Фашистская пехота залегла. Но ненадолго. Через полчаса немецкие автоматчики короткими перебежками стали выдвигаться вперед. Они открывали огонь, ждали ответных выстрелов, нащупывали огневые точки обороняющихся.

И вот, когда фашисты приблизились, разом загремели танковые пушки, дробным грохотом ответили им две с лишним сотни пристрелянных рабочими пулеметов.

Откатались фашисты, оставляя на поле убитых.

В тот же день они предприняли еще несколько попыток прорваться к Тракторному, но каждая их атака разбивалась об упорную оборону танкостроителей.

Минула ночь. 25 августа на рассвете над позициями рабочих появилась «рама». Этот двухфюзеляжный самолет-разведчик был всегда предвестником тяжелого боя. Немцы подтянули артиллерию. Теперь фашистские снаряды рвались на позициях рабочих, сеяли смерть. Ответный огонь по наступающей цепи автоматчиков пришлось вести под артиллерийским обстрелом.

«Рама» привела за собой и пикирующие бомбардировщики. Серо-черными столбами вставали разрывы авиационных бомб. Дым и пыль окутали окопы.

В перерывах между атаками и бомбежками рабочие-танкисты меняли позиции своих машин. 25 августа трижды пришлось перемещать танки и перекидать многие центнеры и тонны земли.

Наутро 26-го фашистские атаки возобновились.

Итак, здесь, в нескольких километрах от города, от завода, кипел яростный бой, а Тракторный продолжал работать. История нашей страны знает такие подвиги труда и борьбы. В осажденном Ленинграде было подобное. Там под ожесточенными бомбежками, вблизи от линии фронта, рабочие продолжали ковать оружие. Так было и на Тракторном. Но как это трудно, как мучительно трудно! Рядом бой — и там сражаются и гибнут товарищи, родные, близкие. А тут, в затемненных цехах, иногда укрываясь брезентами, чтобы не нарушать маскировку, клепают и точат, собирают машины.

Не многие семьи рабочих СТЗ были эвакуированы. Оставшиеся в поселке женщины, старики, дети помогали, чем могли. Рабочие сборочного цеха помнят Татьяну Куцаеву с сыном Валерием. Она в самые трудные дни продолжала работать комплектовщицей, жила в землянке и варила рабочим пищу. И горячая баланда или каша — скромный приварок — шли в дополнение к 125 граммам хлеба — пайку той боевой поры.

В начале развернувшихся у Тракторного боев группа женщин и детей переправилась через Волгу и расположилась в палатках у Средней Ахтубы. Была среди них и молодая жена Михаила Петровича Сафонова, старшего мастера участка вооружения, — Антонина. Теперь она и ее муж живут и работают на Уралмаше. Вот что вспоминает Антонина Харитоновна:

— Прожили мы в Ахтубе несколько дней. Сердце болит. За своих неспокойно. И пошли мы вдвоем с подругой. Переправились через рукава Волги катером, а потом по понтонному мосту. Бомбили фашисты. Жутко. Добрались. Смотрим — работает завод. И под обстрелом, под бомбежкой — работает да и все...

В это время сошедшие с конвейера танки испытывали у цеха на плацу. Пушки пристреливали тут же — огонь вели в сторону фашистских позиций!

...А схватка у речки Мечетки продолжалась. 26 августа около 10 часов утра танкостроители отбили еще одну вражескую атаку, сопровождавшуюся артиллерийским обстрелом.

Часам к двум дня — новый артналет и атака. А к вечеру из-за Волги стали подтягиваться регулярные части Красной Армии. Пришли пехотинцы, артиллеристы с 76-мм орудиями. Военные танкисты стали постепенно заменять рабочих в боевых машинах.

Танкостроителей ждал завод: фронт требовал танков больше и больше.

Николай Николаевич Мальков вспоминает, как он вместе с другими руководителями предприятия и с заместителем наркома танковой промышленности Гореглядом выезжал на передний край. Там — за рычагами тридцатьчетверок, в их башнях находили они рабочих, ставших бойцами, и одного за другим возвращали на завод.

Фашисты были остановлены у стен Тракторного. Завод продолжал выпускать танки до конца сентября 1942 года.

Участники этих героических событий, проживающие в Свердловске, помнят, как вскоре после августовских боев на завод приехал Я. И. Федоренко, возглавлявший в годы войны бронетанковые и механизированные войска Красной Армии. Он высоко оценил самоотверженный труд танкостроителей. О событиях 23–27 августа сказал:

— Если бы не рабочие Тракторного, трудно бы пришлось... Крепко вы держали оборону.

Танкостроители покидали Сталинград. Покидали с болью в сердце.

Ночью, погружаясь в вагоны, они смотрели на запад, в сторону родного города. Смотрели молча и молча плакали.

Сталинград горел. Небо покрылось огромным огненным ореолом. Далеко по степи разносился грохот боя и треск пожара.

Танкостроители не отрывались от открытых вагонных дверей и тогда, когда эшелон застучал колесами и взял курс на Камышин, на Саратов. Каждый, видимо, мысленно представил себе горящим родной СТЗ. И от этого еще больше щемило сердце. А почему он должен гореть? Может, они рано покинули его?

Нет, не рано. Они, как настоящие солдаты, встретили врага у стен завода и не позволили фашистам выйти к Волге. Одни — сражались, другие — делали танки для сражения.

И вот они едут. Подальше от линии огня? Нет. Так утверждать нельзя. Справедливее сказать: снова на линию огня. Танкостроители лишь меняли дислокацию.

Эшелон, миновав Камышин, Саратов, Куйбышев, пошел на Свердловск.

По-братски встретил Уралмаш сталинградцев. Всем определили жилье, никто не остался без крова. Конечно, было тесно, но обиды не было. За последние месяцы научились жить всяко: в подвалах горящих домов и в наспех выкопанных блиндажах, в башнях танков и в вагонах-теплушках. Одним словом, жизнь круто обошлась с волжанами. Но они не сдавались, стояли крепко на земле.

Сталинградцы во главе со своим эшелонным командиром Николаем Николаевичем Мальковым предстали перед уралмашевским начальством как боевое подразделение. Так оно и было. Формально их нельзя было назвать ни батальоном, ни ротой, ни взводом. А на самом деле любое из этих наименований точно выражало суть их коллектива. Короче говоря, это была боевая единица танкостроителей и бойцов.

Танкостроители и бойцы! А кем они будут здесь, на Урале? Линия фронта за тысячи километров. Танков Уралмаш не делает.

Так ли это?

Нет, Уралмаш делает танки, делает самоходки.

Эта весть сразу окрылила сталинградцев. Следовательно, они будут заниматься тем, чем занимались на СТЗ. Будут давать Родине то грозное оружие, которое ей остро нужно для борьбы с врагом.

Уралмашевцам очень нужны были тогда руки сталинградских танкостроителей. У уральцев был приказ — делать танки, было большое желание как можно скорее наладить производство грозных машин. Но не было опыта. А у сталинградцев было все: огромный энтузиазм плюс большое умение.

С чего начинать? Такой вопрос всегда возникает у человека, впервые принимающегося за какое-либо дело. Возник он, естественно, и у сталинградцев.

— Начнем, пожалуй, с этих машин, — предложил волжанам начальник уралмашевского цеха, указывая на три только недавно сошедших с конвейера танка.

— Почему же с них? Они ведь готовы. Их надо в бой, — вырвалось у кого-то из сталинградцев.

— Верно, в бой. Но они же еще не солдаты. Короче, барахлят наши танки. Не поймем — почему?

Вот так и был разрешен вопрос — с чего начинать? Начали с этих трех танков.

Не будем рассказывать о технологии дела. Скажем лишь, что для сталинградцев не представляло большого труда обнаружить в уралмашевских первенцах неисправности. Острое ухо опытного мастера способно было уловить в грохоте работающего мотора посторонний шум. И не только уловить, но и безошибочно определить причину такой неполадки. А зоркий глаз мог точно заметить любую неисправность, будь она в башне или в другом боевом отсеке танка. Ну, а руки мастерового человека способны творить чудеса.

Сталинградцы в самые сжатые сроки полностью разобрали те три танка, затем собрали и передали в руки испытателям. Последние сказали: «Добро!», и танки — первая уральская броня — пошли в бой.


И Пушкин в битве был

1

Опустел особняк. Вмиг стал безлюдным.

Последним его покинул хозяин, мужчина коренастый, широкоплечий, с копной поседевших волос. Сел на краешек обитого кожей стула, как полагается собравшемуся в дальнюю дорогу, и, спокойно поворачивая голову, осмотрел все углы. Бросил взгляд на картину Левитана «Вечерний звон», висевшую над черным пианино, затем, обернувшись, задержал свой взор на другом произведении искусства — картине Поленова «Заросший пруд».

Закурил. За струйкой дыма увидел чугунно-бронзового Пушкина, курчавая голова которого была чуть-чуть склонена, и, казалось, что поэта, как и хозяина, обуревает какая-то тревожная дума.

— Так-то, Александр Сергеевич, расстаемся, — еле шевеля губами, со вздохом произнес хозяин.

В окно постучали. Анатолий Борисович подошел к окну и увидел сынулю.

— Что, Сашок?

— Папочка, выходи... Мы ждем тебя... Автобус вот-вот уйдет.

— Без меня не уйдет. Я сейчас...

Анатолий Борисович вспомнил, как он вечерами — другого времени у начальника мартеновского цеха просто не было — уютно усаживался в глубокое мягкое кресло, а сынуля Сашок напротив на диване, и он, раскрыв томик Пушкина, читал любимые стихи. Отец читал — сын слушал. Иногда, правда, когда Анатолий Борисович делал паузу, Саша просил его почитать что-либо про птиц. Любил мальчишка стихи или рассказы про птиц. И отец находил такие стихи: у Александра Сергеевича и о птицах немало написано.



Забыл и рощу и свободу
Невольный чижик надо мной.
Зерно клюет, и брызжет воду,
И песнью тешится живой.

Анатолий Борисович подошел вплотную к Пушкину, тронул с места чугунный бюст поэта и понес его к окну. Поставил на подоконник лицом к улице. И будто живому сказал:

— Общайся с миром... Не чувствуй себя одиноким... Прощай, Александр Сергеевич, даст бог — свидимся...

И уже на левом берегу Волги, переправившись туда на перегруженной людьми длиннющей барже, Анатолий Борисович, как и многие другие спасающиеся от войны сталинградцы, услышал рев небесных моторов и грохот взрывающихся бомб. Огненные всполохи и дым окутали город.

— Папаня, — услышал Анатолий Борисович голос сына, — наш дом тоже горит?

Отец успокоил малыша. Что там, на правом берегу, ему неведомо было. Он даже и представить себе не мог, что война могла так молниеносно перемахнуть через донские степи и внезапно ворваться в его Сталинград. А он, законом «забронированный» металлург, удаляется от нее. Вот-вот подкатит вагон-теплушка — и прощай, волжская земля. Беспокоила неизвестность: куда повезут, где причал? Лишь сказали: будем работать на победу! Это чуть-чуть успокаивало.

На восток укатил Анатолий Борисович, а с запада к его дому приполз враг. Немец боязливо оторвался от асфальта и, не разгибая спины, приподнялся, чтобы заглянуть в окно: кто там? Так было приказано ему: разведать!

И мгновенно снова рухнул на асфальт. Кого же испугался фриц-разведчик? Никого ведь в особняке не было. Неужели чугунно-бронзовый Пушкин напугал фашиста?

Фриц пальнул короткой очередью по окну. Зазвенели стекла. Но бюст поэта не шелохнулся.

Немец, видимо, посчитав, что выполнил приказ, уполз обратно и скрылся за кирпичными развалинами пятиэтажного дома.

Действия немецкого разведчика не остались незамеченными. Метрах в сорока от особняка, ближе к Волге, располагался взвод из 138-й стрелковой дивизии, и его командир лейтенант Сергей Осокин, удобно примостившись за заводской каменной оградой, все видел: и как приполз фашист к особняку, и как убрался.

— Что бы это значило? — спросил взводный командира отделения младшего сержанта Одинца, который тоже не спускал глаз с немца.

— По моему разумению, — любил так выражаться белорус Петро Одинец, — нюхають фрицы. Кажись, хата им та приглянулась. Ладный будынок...

— И я так думаю, — согласился с Петром взводный. — А мы их там встретим!

Еще за Волгой, на левом берегу, когда второй стрелковый батальон был готов переправиться в Сталинград, взводному Осокину приглянулся младший сержант Одинец. Тогда Осокин только что принял взвод и увидел, с какой тщательностью командир отделения готовит бойцов к переправе. Рассказывал и показывал, как наматывать на ноги портянки, чтоб было удобно шагать, как укреплять лопатку, чтоб не болталась, — словом, молодых и необстрелянных бойцов учил уму-разуму. Взводный увидел в Одинце воина бывалого. Так оно и было. Успел пройти Одинец через трудные испытания. Отступал, плутал в лесах да болотах родной Белоруссии во время окружения, еле выбрался из того ада, потом ранение, госпиталь, и вот снова в сталинградское пекло попал. А лейтенант еще не нюхал пороха и поэтому советовался с Одинцом, считался с его мнением. И сейчас, когда речь зашла об особняке, в который, кажется, немцы нацелились, Одинец определенно высказался:

— Надо брать эти хоромы, товарищ лейтенант. Выгодная позиция, по моему разумению.

На том и порешили. Ротный поддержал взводного.

Трое бойцов во главе с командиром отделения, как только настали сумерки, проникли в особняк. Обошли все комнаты и, никого не обнаружив, расположились в зале. Одинец залюбовался левитановским «Вечерним звоном». Церковь с золотыми куполами, тихая гладь реки и две лодчонки, причаленные к берегу.

— На мою Птичь похожа, — тихо произнес Петро.

— Ты о чем, сержант? — к картине подошел Селезнев, курносый рыжеволосый боец.

— О реке говорю. Ну точь-в-точь моя Птичь. Такая же тихая и прозрачная... Да и церковь в моей деревне Поречье схожа с этой.

— Может, и художник — твой земляк?

— Не-е, художники в Поречье не водились. У нас все хлебопашцы, плотники да рыбаки. Правда, был один — дед Ермолай. Он прибаутки сочинял и ловко рифмовал. Скажем ему слово, ну, к примеру, «цибуля», он тут же — «бабуля».

За такое умение прозвали его писменником, ну — писателем, хотя грамоте не был обучен.

— Смотри-ка, и Пушкин здесь, — заметив бюст поэта, произнес Селезнев.

— Выходит, нас тута не четверо, а пятеро, — улыбнулся белозубый Одинец. — С Александром Сергеевичем мы — силища!

— А я, знаете, — вступил в разговор высоколобый чернявый боец Тонких Василий, — в обиде на товарища Пушкина.

— Отчего так? Разве на классиков можно обижаться?

— удивился Селезнев.

— Он мне дорогу в институт преградил, — пытался пояснить Тонких. — На учителя я метил — пошел в педагогический. Ну и на экзамене на Пушкине срезался. Вопросик такой достался: Пушкин и декабристы.

— Ну и что? — спросил Одинец. — По моему разумению, конкретный и совсем несложный вопрос.

— А я запутался. Ни одного декабриста не сумел назвать. Все улетучились из головы.

— Вот и держи обиду на свою голову, — посоветовал Селезнев, — а не на Пушкина. Верно я говорю, Александр Сергеевич?

— Кончайте урок литературы, — враз распорядился отделенный. — Литераторам по своим местам. Тонких — к взводному. Доложи лейтенанту об обстановке. Скажи ему, что мы прочно укрепляемся в этих апартаментах. Все понял? Повтори!

Тонких, в точности повторив слова Одинца, тут же покинул особняк и растворился в темноте. До самого утра особняк пребывал в спокойствии. Лишь на рассвете бодрствовавший Одинец уловил шепот за разбитым окном. Разбудил Селезнева.

— Скачи на второй этаж и взгляни вниз: кто там?

Не прошло и минуты, как Селезнев доложил:

— Немцы внизу.

— Сколько их?

— Двое. С автоматами. На Пушкина пялятся. Что-то бормочут.

— Пропустим. Пусть войдут. Скрутим.

— Обоих?

— На кой ляд нам двое. Одного возьмем, второго... Видно будет.

Одинец занял позицию в смежной комнате — спальне, Селезнев с бойцом Амировым — за высокой спинкой старинного дивана.

Немцы тихо, чтобы не скрипнула, приоткрыли входную дверь и, медленно ступая, осмотрели просторную прихожую, где одна из стен до самого потолка была заполнена книжными стеллажами. Взяв автоматы на изготовку, фрицы друг за другом вошли в зал. Один из них направился прямо к окну — к Пушкину и зачем-то поднял бюст.

— Швер! — прокряхтел немец, что означало «тяжелый», и шагнул от окна.

Второй, встав на стул, потянулся к «Вечернему звону». Ясно — мародеры. Селезнев во весь рост возник из-за дивана.

— Хальт! — скомандовал он властно, хотя немцы никуда не бежали. Оба оторопели: один от испуга уронил бюст, второй, не удержавшись на стуле, свалился.

Одинец забрал у обоих автоматы. Амиров жестом показал немцу, что надо поднять бюст и поставить на место. Фриц понял и быстро, суетясь, исполнил распоряжение.

— Варум? — вспомнил Одинец немецкое слово «почему», показывая на бюст и на картину.

Немцы наперебой пытались что-то объяснить, но никто их не понял.

— Цап-царап! — вдруг вырвалось у Рустама Амирова.

Фрицы замотали головами. В этот самый момент появился Тонких. Он с ходу сообщил, что взводный велел держать оборону и что скоро будет подкрепление.

— Вася, ты рассказывал, что метил в институт, — Одинец обратился к Тонких, — значит, должен по-ихнему балакать.

— Малость могу.

— Спроси-ка их, пошто они бюст да картину пытались утащить?

Тонких кое-как выстроил вопрос по-немецки. Фрицы догадались все-таки, о чем их спрашивают, и один из них — тот, который Пушкина взял, попытался объяснить. Тонких понял и перевел.

— Говорит, что еще вчера он приходил сюда и в окне увидел «этого красивого курчавого». Доложил своему командиру. Тот велел принести. Вот и весь сказ.

— А еще, Вася, спроси, знает ли он, кто это «курчавый»? Тонких спросил. Немцы отрицательно покачали головами — не знают.

— Темнота, классика не знают, — произнес Одинец и велел Тонких обоих во взвод доставить, для того чтоб крик не подняли, по кляпу в рот сунули.

— Постой, постой, — вдруг спохватился командир отделения. — Давай спросим их, из какого класса они выходцы. Может, пролетарии?

— Сначала надо кляпы вынуть, — заметил Амиров.

Вынули кляпы. «Языки» облегченно вздохнули. Видно, поняли, чего от них хотят, потому как «пролетарий» и по-немецки также пролетарий.

— Найн! — оба замотали головами.

— Буржуи, значит, — рубанул Одинец.

— Найн, найн, — снова открещивались немцы. — Их бин бауэр, — сказал один, мол, он крестьянин, а второй назвался пивоваром.

— Лады, — Одинец решил прекратить допрос. — Кляпы на место и вперед.

Через пару часов особняк заколотился. Под окнами шлепались мины-чушки. По окнам хлестал пулемет.

— В подвал! — скомандовал Одинец.

Все трое спустились вниз. Забрались во мрак и умолкли.

— Неужели в этом подземелье погибать будем? — первым нарушил тишину Селезнев.

— Зачем погибать? — спохватился Рустам. — Не хочу погибать! Пусть немец погибать будет...

— Без паники, хлопцы! — успокоил командир. — Кончится фрицева огневая пляска — поднимемся наверх... Оборону держать будем... Не уйдем отсюда... А ну-ка, Рустам, сигани наверх. Узнай-ка, как там. Только осторожнее.

Амиров спокойно поднялся по ступенькам в прихожую и прислушался. Обстрел вроде прекратился. Взглянул на книжный стеллаж — цел. Шагнул в зал. И снова пулеметная очередь резанула по окну. Что-то сильно зазвенело: то ли оконные стекла, то ли посуда. Рустам сделал еще один шаг. Посмотрел на бюст поэта — вмятина на лбу... Зло выругался и быстро схватил «Александра Сергеевича».

— Молодец, Рустам, что вынес нашего поэта с поля боя, — похвалил командир Амирова. — Тут ему будет покойнее... А нам пора наверх!

Вскорости в особняк передислоцировался весь взвод Осокина. И укрепились ребята основательно. Сколько немцы ни пытались овладеть этой позицией, ничего у них не вышло. Осокинские бойцы, хотя и несли потери, но не отступали. Немец здесь к Волге не прошел.

После каждого успешно завершенного боя сам лейтенант Осокин спускался в подвал и, обращаясь к чугунно-бронзовому Пушкину, как к живому, докладывал: «Держимся, Александр Сергеевич. Будь спокоен: не сдадим свой рубеж!».

...Волгоград отмечал 30-летие Сталинградской битвы. Из разных селений страны приезжали в город-герой ветераны. Прикатил сюда и житель уральского поселка Бисерть Егор Васильевич Селезнев. Рано-раненько встал, побрился и, малость перекусив, вышел из гостиницы. Сел в рейсовый автобус, который доставил бывалого солдата в Заводской район. Там вышел и пошел пешком.

Шел медленно. Быстро не мог: раненная во время боя в мартеновском цехе нога притормаживала Егора Васильевича. Да и спешить не надо было.

Пока шел, приглядывался к возникшим новым строениям. Мало что узнавал: улицы изменили облик, обновились, будто и войны тут не было.

Однако ж памятный особняк нашел. Вошел во двор и остановился, чтобы оглядеться. Удивился: ни одной пробоины — все заделаны. Мраморных ступенек перед входом не было. Не было и балкона на втором этаже.

— Вы, товарищ, кого ищете? — вдруг услышал из-за спины женский голос.

— Уже нашел, — спокойно ответил Егор Васильевич.

— Извините, — женщина направилась к входу в особняк.

— Прошу прощения, — оживился ветеран. — Вы именно в этом доме живете?

— Да, в этом. А что?

— Понимаете... Я в войну... Ну, здесь жил... Нет, неправду говорю. Не жил, а воевал...

— Вот как! — женщина остановилась. — Прямо здесь воевали?

— Так точно! Вон за этим и за тем окнами. И в зале, где картины висели и пианино стояло... Не вру... И Пушкин, да-да, Александр Сергеевич с нами тоже был...

— Боже мой! — воскликнула женщина и, открыв дверь, пригласила гостя войти в дом.

Егор Васильевич осторожно поднялся на ступеньки и вместе с женщиной, назвавшейся Ангелиной, вошел в прихожую, в которой на стеллажах, как бывало, теснились аккуратными рядами книги, затем шагнул в зал.

— Сашенька, где ты? У нас гость!

В зал вошел коренастый, со светлыми усами мужчина лет сорока.

— Александр Анатольевич, — представился он.

— Егор Васильевич Селезнев, — в ответ назвался гость.

— Сашенька, — волнуясь, обратилась к мужу Ангелина. — Егор Васильевич защищал наш дом от врагов. Он здесь воевал.

— Да-да, здесь вот, в этом зале...

— Прямо здесь? — переспросил Александр Анатольевич.

— Именно... Именно...

— Вы не волнуйтесь, — успокаивала Ангелина. — Присядьте.

— И Пушкин вот тут стоял, — показывая на подоконник, вспоминал Егор Васильевич. — Потом мы его в подвал... Амиров Рустам, царство ему небесное, принес его туда... Где теперь Пушкин?

— Вон, у пианино, — указала на бюст Ангелина. Егор Васильевич подошел к бюсту поэта, увидел пулевую отметину на лбу и, как перед иконой, поклонился.

— Вот и свиделись, Александр Сергеевич. Выжили мы с тобой. Это хорошо!

Поднял голову Егор Васильевич и увидел ту самую картину «Вечерний звон», которой особенно восхищался командир отделения Одинец. Потерялся где-то. Писал ему в Белоруссию — не откликнулся. А второй картины «Заросший пруд» не оказалось. На ее месте — большой фотопортрет в темно-бордовой раме. Хозяин пояснил: «Мой отец, Анатолий Борисович. Прошлой зимой скончался. Страстный почитатель поэзии, особенно пушкинской».

Александр Анатольевич вышел в прихожую и вскоре возвратился с миниатюрным томиком стихов Пушкина.

— Это вам на память. За спасение нашего Александра Сергеевича.

— Благодарствую!.. Сделайте, пожалуйста, дарственную надпись, что с моей боевой позиции томик.

И Александр Анатольевич написал на первой странице пушкинского томика слова благодарности солдату-сталинградцу: «Пушкин воспел Свободу. Вы ее защитили. Спасибо Вам!».



2

Стучали колеса на стыках рельсов, кряхтел старый-престарый вагон-теплушка, да изредка гулко посвистывал тоже не первой молодости паровоз, а бойцы, прижавшись друг другу на соломенных нарах в два яруса, будто ничего этого не слышали, сладко спали. В одном вагоне уместился весь стрелковый взвод. Тут и командир, совсем юный лейтенант, только что закончивший в ускоренном темпе Свердловское пехотное училище, Озорнин — коренной уралец, и помкомвзвода сержант Сенько, отлежавшийся в госпитале после ранения и снова кативший на войну, и бойцы разного возрастного калибра. В лесном массиве под Свердловском их всех наспех построили за день до посадки в вагон и назвали стрелковым взводом.

Взвод спал, а Озорнин и глаз не сомкнул. Разные думы, беспокойные и тревожные, не покидали его. И было о чем беспокоиться: почти ни о ком из подчиненных ничегошеньки не знал. Только с сержантом Сенько успел кое-как познакомиться. Узнал, что он родом из белорусской деревни, кажется, Загалье, что где-то под Мозырем, и что с самого первого дня войны в боях, потом ранен был и попал на излечение аж в Свердловск. Доволен был Озорнин, что Сенько определен к нему во взвод. Вояка ведь, своим хребтом познал почем фунт фронтового лиха. К его слову-совету надо будет прислушиваться. Остальные же бойцы, да и командиры отделений, для взводного «темные лошадки».

Рядом крепко посапывал боец в очках, даже во сне их не снимет. Кто он? И почему в очках на войну взяли? Что уже, зрячих не хватает? И фамилия у него с двойной подкладкой, какая бывает у писателей, вон Сергеев-Ценский или Салтыков-Щедрин. А в очках вроде обыкновенный красноармеец, а фамилия Сокол-Сидоровский. Придется его в блокнотик свой вписывать с переносом, в одну строчку не поместить. Да и имя редкое — Донат, а по батюшке Кронидович. Интересно: кто же он по профессии и каких он кровей? Видно, предки у него высокочтимые...

Взвод, пребывавший в беспробудном сне всю ночь, утречком, где-то за Уфой, когда эшелон тормознул и воинская братва повагонно отправилась к кухне, чтобы подзаправить котелки, оживился и мало-помалу Озорнину стали проясняться его подчиненные. Они балагурили, спорили, щеголяли анекдотами и заразительно хохотали. Некоторые, обласканные солнцем и свежим ветерком, катившимся из леса, потягивались, устраивали чехарду — словом, делали все, чтобы как-то размяться.

Тут и произошел памятный разговор с Донатом Соколом-Сидоровским. А началось все невзначай: боец про себя стал что-то тихо бормотать. Сосед его, с красными щеками и не по годам морщинистым лбом, фамилию которого лейтенант запомнил еще при посадке в вагон — Стонов — басовито спросил:

— Чо бормочешь, очкарь?

— Боец Стонов, — вмешался взводный, — про очки не надо. Нехорошо обзывать товарища.

Примолк Стонов, видно, понял промашку. А Сокол-Сидоровский, кажется, не обиделся и ответил на вопрос Стонова:

— Стихи читаю.

— Ну-ка, ну-ка, и нам прочитайте, и погромче, чтоб мы все слышали, — подзадорил Озорнин Доната.

— Можно и всем. Извольте. Дом своего детства вспомнил, а с ним и стихи:



Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи.
Перед гумном соломы кучи —
Да пруд под сенью ив густых —
Раздолье уток молодых.

— И на мою деревню похоже, — пробасил тот же Стонов.

— Красиво сочинил, — отозвался другой боец.

— Вы правы, — подтвердил Сокол-Сидоровский. — Пушкин — непревзойденный сочинитель. Гений есть гений!

— Пушкин?! — удивился Стонов. — А я подумал, ты такое сочинил.

— Что вы, что вы... Это Александра Сергеевича творение.

— Не свои стихи, а наизусть знаешь.

— Могу еще прочитать, если изволите.

— Просим, — произнес Озорнин.

Донат охотно стал читать снова:



Вянет, вянет лето красно;
Улетают ясны дни;
Стелется туман ненастный
Ночи в дремлющей тени;
Опустели злачны нивы,
Хладен ручеек игривый;
Лес кудрявый поседел;
Свод небесный побледнел.

— Елки-моталки! — кто-то произнес из самого дальнего угла вагона. — Как точненько сказано: «Вянет, вянет лето красно...» Нынче оно именно и вянет. На дворе-то осень... Молодчина, Пушкин! Точно подметил...

— Скажи-ка, брат, — Стонов расчувствовался. — Ты всего Пушкина наизусть можешь?

— Нет, конечно, разве можно многотомного гения наизусть?!

— Я тоже Пушкина могу прочитать, — соскочил с верхней нары боец с белесой головой Овчаров. — Вот слушайте:

У лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том.

Прокатился хохоток. Мол, кто ж не знает этих строк, в школе проходили... Сержант Сенько спросил:

— Ты, Овчаров, всю поэму «Руслан и Людмила» будешь читать или только первый куплет?

Овчаров не ответил — тихо убрался на нары.

— Сконфузили товарища, — заметил Сокол-Сидоровский. — Читайте, мы все слушаем.

— Не буду! — послышалось с нар.

И снова вопрос Донату:

— Кем был на гражданке? Не иначе профессором...

— Я филолог, — ответил Донат.

— Елки-моталки, — снова послышался голос из дальнего угла, — фи... Не разобрал... А это кто?

— Фи-ло-лог, — по слогам повторил Сокол-Сидоровский. — Если буквально перевести это слово с греческого языка, то филология — любовь к слову. Филолог — это литературовед, изучающий язык, письменность.

— Это не хухры-мухры, а наука. Поняли, — авторитетно заметил сержант Сенько. — В моей школе тоже была учительница-филолог Войтко. Знала богато стихов. Наизусть нам читала стихотворения Янки Купалы, Шевченко и Пушкина тоже.

— А у меня, елки-моталки, со стихами завсегда был конфуз. В школе случалось такое. Дома выучу стишок, правда, с трудом, но выучу, а на уроке вызовут — стою и молчу, вроде глухонемой, ни строчки не помню. Вот такая карусель, елки-моталки, получалась... А вообще завсегда имею большое желание слушать, когда кто-либо красиво, с выражением читает стихотворения. Охотно бы слушал нашего товарища фи... фу-ты, снова забыл, как оно, то слово, произносится.

— Ну и садова голова, — возмутился басовитый Стонов. — Одно слово — «фи-ло-лог» запомнить не можешь. Ставлю тебе, товарищ Елкин-Моталкин, кол в дневник.

И опять смешок прокатился по нарам. Взводному Озорнину, между прочим, понравился разговор про стихи. Катим на войну, в неизвестность, в пекло, а взвод, будто о том не ведая, Пушкиным увлекся. Удачно, что рядом есть образованный боец Сокол-Сидоровский...

...До Сталинграда оставалось километров двадцать, когда батальон, покинув вагоны, спешился и узкой пыльной дорогой вытянулся в длинную поротную колонну. Шли молча, лишь изредка тишину раскалывали командирские голоса: «Не отставать! Подтянуться!».

Озорнин, шагая по обочине дороги рядом со взводом, замечал каждого. Стонов, парень крепкий, твердо ставит ногу и, кажется, пулемет-ношу легко несет, зато Елкин-Моталкин, улыбнулся взводный, оттого, что на ум пришла не настоящая фамилия бойца, а придуманная Стоновым, слегка похрамывает: наверное, неудачно с портянкой обошелся. А как себя чувствует филолог? Интеллигент ведь, непривычен к маршам-переходам. Ничего, кажется, топает бодро и в ногу. «Молодец, Пушкин!» — прошептал, к своему удивлению, Озорнин, хотя похвала адресовалась Соколу-Сидоровскому. И невзначай в голове Озорнина возникла озорная мысль: а что было бы, если бы в строевой колонне оказался сам Александр Сергеевич? Перед взором лейтенанта мысленно предстал молодой, веселый и бравый Саша Пушкин — лицеист. Этот образ залег в памяти Озорнина еще в училище. Там преподаватель литературы весьма увлекал курсантов рассказами о юном поэте, о той среде, которая его окружала и воспитывала, о забавных встречах Александра в Царском Селе с офицерами лейб-гвардии гусарского полка. Озорнин, напрягая память, стал зачем-то вспоминать имена знаменитых офицеров этого полка. И вспомнил: Чаадаев, Раевский, Каверин... Восстанавливая в памяти свои познания о Пушкине, полученные на уроках литературы, взводный снова с благодарностью вспомнил пожилого учителя-литературоведа. Порадовался еще раз, что судьба подарила Озорнину, теперь уже не курсанту, а офицеру, еще одного пушкиниста — бойца Сокола-Сидоровского. Это неспроста, значит, и Александр Сергеевич тоже здесь, у сталинградского рубежа.

Когда колонна вошла в лесной массив, что раскинулся на северо-западной окраине поселка Красная Слобода, из-за Волги сильно потянуло дымом. Горел Сталинград.

Лес укрыл взвод и весь батальон. Усталые бойцы повалились наземь и уже через считанные минуты спали так, словно орудийное буханье никому не мешало.

На рассвете команда «Подъем!» враз подняла весь батальон. Взвод Озорнина построился на небольшой полянке. На правом фланге — сержант Сенько, на левом — низкорослый и совсем молоденький Ольховик. Перед строем лейтенант Озорнин со списком личного состава в руках выкликал каждого, осматривал подгонку обмундирования, затем приказал к вечеру всем приготовиться к переправе на правый волжский берег — в Сталинград. Проведя тщательный инструктаж, Озорнин обратился к Соколу-Сидоровскому:

— Не припомните, что сказал Александр Сергеевич про войну?

— Очень многое сказал. Вот, например:



Война!.. Подъяты наконец,
Шумят знамена бранной чести!
Увижу кровь, увижу праздник мести;
Засвищет вкруг меня губительный свинец.

— Это точно! — произнес Озорнин. — Так и будет...

В этот момент на поляне появилась девушка с погонами сержанта, маленькая, тоненькая, словно птичка-невеличка выпорхнула из-за кряжистого клена, и мелкими шажками подошла к взводному.

— Вам что? — спросил Озорнин.

Девушка ловко приложила руку к берету со звездочкой и на одном дыхании доложила:

— Товарищ лейтенант, санинструктор сержант Чижова прибыла в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы!

— Здорово! — обрадованно произнес Озорнин. — Ну, здравствуй, Чижик!

Потом, спохватившись, что зря Чижиком назвал санинструктора, извинился. Девушка улыбнулась, отчего ямочки четко вырисовались на розовых щечках, и тихонько сказала:

— Ничего, не вы первый.

— А звать-то как?

— Екатерина. Просто Катя.

Командир, повернувшись лицом к строю, произнес:

— Товарищи, это наша взводная медицина — санинструктор сержант Катя Чижова. Прошу уважать и оберегать...

Сразу пропала суровость на лицах бойцов. От Катиной улыбки, от ее ямочек на щеках повеселел строй. И вроде уютней стало на поляне — девушка во взводе!

Соколу-Сидоровскому, немало пообщавшемуся с неокрепшими, хрупкими девицами-студентками, стало жаль Катюшу: такой, как ему показалось, домашний Чижик и — во фронтовую грязь... Почему такой нежный цветок должен ползать под пулями? Ей бы при маме расти и цвести...

Вне строя языкастые мужики дали волю словесам.

— С барышней-то как? — первым начал тот, которого Стонов нарек Елкиным-Моталкиным.

— С какой барышней? — не понял Сенько.

— Ну, с Катей.

— Какая ж она барышня?! Екатерина Чижова — санинструктор и, между прочим, сержант.

— Так баба ж ведь. А мы все, кажись, мужики. Несподручно как-то...

— Не согласен. С бабой всегда сподручно, в самый раз, — расплылся в улыбке Стонов.

— Не озорничай! — одернул Стонова Елкин-Моталкин. — Я ведь по-серьезному подхожу к такому нашему положению. Ежели ей, медицине нашей, предположим, до ветру надобно, а нас тут вон сколь глазастых, то как, а?

— А ты не пяль очима, прикрой и отвернись — и ажур будет, — объяснил Сенько.

В разговор встрял филолог.

— Советую на женщину смотреть глазами Пушкина: нежно, коленопреклоненно — и будет благородно, — сказал Сокол-Сидоровский и прочитал первые пришедшие на ум строки поэта:



Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!
Когда я слышу из гостиной
Ваш легкий шаг, иль платья шум,
Иль голос девственный, невинный,
Я вдруг теряю весь свой ум.
Вы улыбнетесь, — мне отрада:
Вы отвернетесь, — мне тоска;
За день мучения — награда
Мне ваша бледная рука.
Когда за пяльцами прилежно
Сидите вы, склонясь небрежно,
Глаза и кудри спустя, —
Я в умиленьи, молча, нежно
Любуюсь вами, как дитя!..

И наступила тишина. Бойцы словно онемели: кто осмелится что-то вымолвить после таких строк! А Сокол-Сидоровский продолжал свою мысль:

— Александр Сергеевич любил женщин, обожал их нежность, миловидность, если хотите, красу. Пошлякам он всегда давал бой. Оберегая честь женщины, он сам смело пошел под пулю... Между прочим, и мы идем нынче под пули, чтобы защитить свой дом, своих матерей, жен, невест... Разве не так?!

— Чистую правду говоришь, филолог, — за всех ответил Стонов...

На переправе, когда катер достиг середины Волги, началась настоящая катавасия. Воздух наполнился пронзительным шипением. Снаряды и мины плюхались в воду и поднимали у самого катера огромные водяные султаны. Бойцы беспомощно замерли. Скорей бы берег, скорей бы зацепиться за землю!

— Держись, братва! — подбадривал товарищей Озорнин.

— «Буря мглою небо кро...» — вырвалась у филолога строка и оборвалась на полуслове. Мощная волна накрыла катер и в одно мгновение смыла нескольких бойцов с палубы. В числе их оказался и Сокол-Сидоровский.

— Ополовинились мы, — грустно произнес Озорнин перед строем, когда остатки взвода, прижавшись к крутому правому берегу, построились на перекличку.

Волга все дыбилась от взрывов.

С тех пор прошло много лет. Я и многие другие ветераны войны совершали круиз на теплоходе «Павел Бажов» по Каме и Волге. У Волгограда, когда мы поравнялись с Мамаевым курганом и перед нами возник памятник-ансамбль героям Сталинградской битвы, теплоход выдал пронзительный гудок. Мы все в память о тех, кто пал в битве за город, бросили на водную гладь сотни цветов: розы, астры, гладиолусы, лилии, георгины, флоксы, левкои. В тот час я — участник Сталинградского сражения — вспомнил многих моих однополчан. И тогда же в моей памяти возник так и неуспевший сделать ни одного выстрела боец-пехотинец из взвода лейтенанта Озорнина филолог Донат Сокол-Сидоровский.


Пулеметчик с Мамаева кургана

Ему, Ване Казанцеву, было тогда девятнадцать лет. Не успев окончить Свердловское пехотное училище, погрузился в вагон-теплушку и укатил в неизвестном направлении.

Только за Сызранью, когда эшелон пошел вдоль Волги, сосед по нарам шепнул:

— Слышь-ка, Ваня, кажись, в Сталинград едем.

— А куда же больше? — не удивился Казанцев. — Сталинград, брат, нынче самый важный фронт. Слыхал, что политрук вчера говорил: бои уже прямо в городе идут.

Друзья притихли. Еще плотней прижавшись щекой к пахучему сену, что заменяло подушку, каждый думал свою думу, ибо знал только то, что было, а что предстояло, что ждало их впереди — и ведать не ведали.

К Сталинграду примчались так, словно курьерским поездом неслись. И когда глянули в сторону правого берега, туда, где был город, ахнули: пламя, опоясав все окрест, высветило Волгу и каждую лодчонку, а в ней и бойцов, которые гребли к огнедышащему берегу.

— Неужели там люди имеются? — услышал Казанцев чей-то голос позади себя.

— Где там?

— Ну, в Сталинграде... Он же весь в пламени.

— Имеются, браток, имеются, — спокойно произнес Казанцев, — и мы там скоро будем.

Всю ночь переправлялась дивизия на правый берег Волги. Кто как плыл: одни — на катерах, другие — на плотах да на лодках. Враг не унимался: бомбил, минами забрасывал Волгу. Однако батальоны и полки, хотя и несли потери на воде, к утру зацепились за берег и с ходу кинулись на Мамаев курган, где уже целый месяц не утихал бой.

Мамаев курган, на военных картах отмеченный как высота 102,0, возвышается над всем Сталинградом. С его вершины далеко видно: вся Волга и даже Заволжье, ну, а город, хотя он и вытянулся вдоль реки километров на семьдесят, был как на ладони. Поэтому-то гитлеровцам очень нужен был курган, и особенно его вершина. Заберись они на нее — нам несдобровать.

Это хорошо уяснил себе и пулеметчик Ваня Казанцев. Как только стал ногой на мокрый песчаный берег, цепко ухватился за станину пулемета и пошел в гору, на курган. Сначала бежал пригнувшись, а потом ползти пришлось: враг огнем прижал к земле. Наукой ползать Казанцев владел отменно, ибо основательно отработал ее еще на полях под Свердловском. И когда кто-нибудь роптал, старшина говорил: «Отставить разговорчики... Потом благодарить будете за такую науку».

Прав был старшина. Ведь вот сейчас ползти в гору не так-то легко, а Казанцеву хоть бы что. Невысокого роста и худощавый, будто скроенный из одних мускулов, он сам проворно лез вверх да станкач-пулемет катил.

Чем выше в гору, тем жарче становилось вокруг, сама курганная земля поминутно вздрагивала, словно ее кто-то изнутри толкал. Снаряды рвались то впереди, куда полз Казанцев и куда пробивалась вся его рота, то слева, и даже позади.

Фашисты пошли в атаку. Рота не успела окопаться. Казанцев, крутнув пулемет стволом к врагу, ухватился за гашетку и был готов ударить.

Учащенно забилось сердце, сначала холодок пробежал по спине, а следом жар пополз по телу, и Казанцев почувствовал, как горит лицо. Отчего бы это? Неужели испугался?

Нетрудно объяснить такое состояние. Парень впервые увидел перед собой настоящего врага. Это ведь не мишень, в лицо которой он много раз смотрел, стреляя в тире, а всамделишный фашист. Полоснет он из своего автомата — и каюк.

Но умереть должен фашист. Казанцев как-то по-особому напружинился, сгруппировался и, еще плотнее прижавшись к земле, отчего телом ощутил каждый ее бугорок, впился глазами в тех, кто с гортанным криком все ближе и ближе подбирался к его позиции. Теперь главное не упустить своего мига, того момента, когда лучше всего следует ударить по вражьей цепи.

Припомнилась чапаевская Анка-пулеметчица, которую много раз в кино видел. Вот она молодчина! Надавила на гашетку в самый раз. И косила, косила...

И он, Ваня-пулеметчик, подпустив врагов близко-близко, тоже, кажется, поймал свое мгновение. Первая пулеметная очередь удачно сработала: фашистская цепь, словно челюсть, по которой ударили чем-то увесистым, выщербатилась.

Последовали вторая и третья очереди. Фашистский строй растаял: одни обрели погибель, другие, дрогнув, поползли назад.

— Молодец, Казанцев! — похвалил командир взвода лейтенант Решетников. — Сработал точно!

Первый бой выигран, как говорят, лиха беда начало. Казанцев чуток расслабился, лег спиной на землю так, чтоб руки и ноги не чувствовали напряжения, и подумал о том, что, если хорошо изловчиться, то врага ой как можно бить. Конечно, немец тоже не лыком шитый, ему палец в рот не клади — откусит. Оттого и победа слаще, что одолел сильного.

Кто знает, сколь Ваня лежал бы вот так без движения и дела, если бы не снаряд, с визгом пролетевший над казанцевской позицией. Он-то и отрезвил: надо в землю зарываться, нечего пупом торчать...

И пошла в ход лопата, пристегнутая к ремню. Ничего что маленькая, а вон как врезается в курган, если, конечно, как следует надавить на нее. Это Ваня умеет...

До пояса лишь успел в землю забраться, как немец снова зашевелился. Стал мины кидать. Вот они рвутся, окаянные, совсем близко. Кто-то рядом вскрикнул: видать, осколком зацепило.

— К бою! — услышал Казанцев голос взводного и понял, что фашисты снова собрались атаковать.

Так оно и было: вдали показались. Много их.

— Казанцев, — снова голос лейтенанта Решетникова, — смотри в оба. И не подкачай!

— Есть не подкачать! — ответил Казанцев и, похлопав по пулеметному стволу, продолжил: — Слышишь, «максимчик», нам велено не оплошать. Понял? Всыпем фрицам по первое число, чтоб знали, гады, где раки зимуют...

Фашисты, пригнувшись к земле, с автоматами наготове бежали широким шахматным строем. Казанцев, как и товарищи его по взводу, уже видел их лица и даже слышал отдельные выкрики, наверно, офицеры команды подавали. Автоматная дробь катилась по кургану.

— Огонь! — услышал Казанцев команду взводного.

Взвод ударил по гитлеровцам дружными очередями из автоматов. Но Казанцев не спешил, ему хотелось подпустить фашистов поближе, пусть метров на тридцать приблизятся... Ну пусть, пусть подойдут...

И вдруг перед глазами что-то сверкнуло и так грохнуло, аж стенки окопа словно живые зашевелились. Казанцева швырнуло в сторону и чем-то тяжелым стукнуло по спине, да так сильно, что вроде животом вдавило в землю, отчего в глазах потемнело и показалось ему, что настала кромешная ночь.

Открыл глаза и увидел в правой руке пулеметную рукоять. Сам пулемет-то где? Шевельнулся. Все вроде в норме: тело послушно. А со спины скатилось колесо, видать, от пулемета. Ну да, им-то и по спине садануло...

— Казанцев, — услышал взводного, — какого черта молчишь?

Пулеметчик ничего не ответил, лишь горестно вздохнул оттого, что оказался без пулемета, который, конечно, мина слизнула, а его, Казанцева, даже не царапнуло. Как так получилось — сам не знал. Просто повезло.

— И на том спасибо, — про себя шепнул и пополз вдоль взводной позиции, где на глаза попался ничейный автомат, засыпанный землей (кто-то, видать, отстрелялся), взял его и открыл огонь по фашистам, которые все еще продолжали атаковать.

— Казанцев, — вдруг снова услышал голос лейтенанта. — А пулемет где?

— Немец, туды его, покалечил.

— Сам-то цел?

— В исправности.

— Ну и ладно. Готовь гранаты!

— Гранаты — это хорошо, но пулемет нужен, — горестно произнес Казанцев и пополз по направлению к соседнему взводу.

— Куда? — строго спросил взводный.

— Кажется, у соседей пулемет молчит. Может, пристроюсь к нему.

Как в воду глядел: ранен был в руку да в плечо пулеметчик, но с позиции не сходил, одной рукой копошился у «максима», ленту никак не мог направить: патрон дал перекос.

— Погоди, браток, я мигом все направлю, а ты ползи в тыл. Вишь, как тебя продырявило.

Пулеметчик послушался лишь тогда, когда Казанцев хлестанул длинной очередью по фашистам. Хорошо работал «максим», можно сказать, в такт сердцу Вани Казанцева, которое радостно билось оттого, что снова обрел силу и огнем своим может выручить взвод и даже роту. Фашисты, подкошенные казанцевскими очередями, падали и больше не поднимались.

Захлебнулась и эта фашистская атака. Но она была не последней. Еще много раз приходилось сержанту Казанцеву встречать, и, конечно, провожать — огнем, естественно, — с кургана фашистов. И ему тоже доставалось. Лавина огня лилась на его станковый пулемет, гитлеровцы мины швыряли, прямой наводкой из орудия стреляли. Глох Ваня от взрывов, комья курганной земли хлестали по лицу, а он, преодолевая боль и усталость, посылал очередь за очередью в стан врага. Правда, пулемет калечило, его же осколки да пули стороной обходили. Лишь раз задело ногу, но Казанцев не ушел с кургана. Перебинтовался и снова ударил по фашистам.

Встретились мы с Иваном Яковлевичем Казанцевым как-то после войны в Волгограде. Пошли на Мамаев курган.

— Сколько в день доводилось атак отбивать? — спросил я его.

— Понятия не имею. Они все время саранчой ползли на меня, а я их косил... С утра до ночи...

Весь курган мы с ним исходили, все искал Казанцев свой окоп. И нашел-таки. Припал к земле и тихо, чтоб никто не видел, заплакал. Вспомнил друзей, павших на кургане, своих однополчан из 284-й стрелковой дивизии.


Его имя — в списках героев

Телефон совсем омертвел. В трубке даже хрипов не слышно.

Комбат, всегда спокойный, теперь часто выбегал из землянки и, нервно подергивая правой щекой, вглядывался вдаль, стараясь увидеть, что происходит там, у вокзала. Потом он снова возвращался в блиндаж и громче обычного спрашивал:

— Молчит?

— Молчит, — отвечал телефонист и хотя знал, что бесполезно, но продолжал хрипло посылать в трубку позывные.

— Ну хватит драть горло, — злился комбат, — не вернулся Гребенюк — связи не будет.

Это верно, Гребенюка все не было. Ушел исправлять порыв на линии на рассвете и — с концом. Только ли Гребенюк пропал? До него двое отправились искать повреждение и тоже поминай как звали.

— Кого ж еще послать? — устало спрашивал сам себя комбат. — Нету у меня больше линейных связистов. Все растаяли...

Комбат взглянул в темный угол, где над аппаратом не унимался телефонист Крюкин. Из всего отделения один остался. Самый молоденький. Гребенюк сынком зовет его. Пожалуй, годится Крюкин в сыновья Гребенюку.

— Крюкин!

— Я, товарищ старший лейтенант, — приподнялся с приложенной к уху трубкой телефонист.

— Положи трубку... Слушай меня внимательно, — комбат хотел было поставить задачу Крюкину, но, взглянув на него, усталого и, видать, раздосадованного оттого, что телефон не подавал никаких признаков жизни, спросил: — Как думаешь, почему так долго нет Гребенюка?

Крюкин пожал плечами, хотя мог ответить комбату одним словом, но он боялся произнести его и просто не хотел верить, что Гребенюка больше нет в живых.

— Так вот, Крюкин, пойдешь на линию... Исправить надо... Понял?

Все понял Крюкин. Надо, обязательно надо наладить линию. Без нее худо может статься с ротами. Они дерутся у вокзала, может, им подмога нужна? Комбат должен знать про их положение.

— Смотри мне, Димка, — комбат ласково потрепал по щеке Крюкина, — ты хоть в целости вернись.

Улица встретила Крюкина ноябрьской сыростью: моросил мелкий, но густой дождик. После блиндажа, в котором хотя и сыпалось с потолка и стен от снарядных и бомбовых взрывов, было все-таки тепло, Крюкин всем телом сразу ощутил неуютность. А тут еще вон мина метрах в тридцати боднула асфальт и заставила парня распластаться на земле. За ней вторая. Вот напасть, не успел и шагу сделать, как фашист «огурцами» швыряться начал. Кладет и кладет глины...

Приподнял голову. Справа, метрах в десяти увидел выщербленную снарядами кирпичную стенку. Кошкой пополз к ней, а затем, примостившись у холодных кирпичей, стал искать провод, тот, который шел из блиндажа комбата к ротным траншеям. Ему же проводной нитки надо держаться, а не кидаться куда попало. Провод теперь его, Крюкина, поводырь.

Нашел — вот он у ног лежит, рядом. Обрадовался Крюкин, словно друга встретил. Взял в руки провод, положил нить на колени и, будто с живым разговаривая, спросил:

— Ну скажи, в каком месте тебя покалечило?

— Ищи, — Крюкин сам же и отвечал: — Чего съежился у стены? Фрица испугался? Гребенюк не испугался...

И пополз вдоль провода. Мины рвали асфальт улицы, крошили кирпич, отчего Крюкину пришлось часто припадать к земле, скрючиваться в воронках. Каждый вершок давался с трудом, а время бежало. Первые сто метров минут за сорок преодолел.

Где же порыв, где? Пока провод цел. Иди, Крюкин, ищи. Взглянул вперед и увидел метрах в двадцати большую глиняную вазу на кирпичном постаменте. Ну чудо: кругом бушует бой, а она целым-целехонька. Когда-то, видать, цветы в ней были, теперь ориентиром стала: Крюкин кинулся к вазе. Показал спринтерскую прыть: за считанные секунды преодолел двадцать метров.

Припал к постаменту и замер: над головой пули вжик, вжик... Неужто враг заметил его?

Зазвенела ваза. Так и есть — прошило очередью. Черепки-осколки разлетелись в разные стороны. Крюкин подобрал те, что упали рядом и зачем-то высыпал их в карман шинели.

А провод все цел. Попробовал потянуть к себе: подался легко. Значит, где-то рядом порыв. Скорей бы найти... Пополз дальше. И вдруг остановка: на проводе ничком лежал солдат. Потормошил — мертвый. Екнуло сердце: вдруг это Гребенюк? Повернул его. Так и есть — Гребенюк. А под ним порыв: один конец провода намотан на руку Гребенюка, другой лежит в снарядной воронке.

Крюкин, уложив Гребенюка в воронку, принялся за провод. Зачистил концы, соединил их и, чтобы удостовериться в целости линии, подался вперед.

До рот добрался. Все было в норме. Телефон ожил: линия несла команды комбата на передний край. Даже он, Крюкин, услышал голос своего командира, который похвалил его и от лица службы вынес благодарность. Теперь можно и в обратный путь. К Гребенюку надо доползти, похоронить как следует. Решил к вазе его подтащить, там могилку отрыть. Пусть ваза памятником будет Гребенюку.

Достиг Гребенюка сравнительно быстро и к вазе дотащил его. Осталось могилу отрыть, для чего отстегнул от ремня лопатку и попробовал грунт — мягкий. Еще раз вонзил черенок в землю, но вдруг так кольнуло в груди, что невмоготу стало даже держать лопатку в руках. И все поплыло: и земля, и ваза, и Гребенюк...

И все же очнулся Крюкин. Еле просунул руку под шинель, потрогал грудь и, когда посмотрел на руку, снова обомлел — вся ладонь в крови.

А провод? Цел ли он? Пошарил окровавленной рукой вокруг себя. И нащупал конец провода — оборван.

Совсем худо стало: Крюкин привалился к холодному кирпичу постамента, но глаза силился не закрывать — надо же второй конец провода найти... Комбат снова отрезан от рот... Наверно, нервничает...

Нашел. Метра два до оборванного конца. Надо его достать. Потянулся, но нисколько не продвинувшись, недвижимо застыл на месте. Полежал чуток и, собравшись с силами, оттолкнулся ногой. Малость подался к проводу. Вытянул руку — достал. Теперь Крюкин держал оба конца...

Опять земля поплыла... Крикнуть бы надо, может, кто услышит... Не смог, не стало сил даже рта открыть...

Через сутки нашли Крюкина. Лежал он, навалившись грудью на провод, оба конца которого были соединены вместе и крепко зажаты мертвым телефонистом в багрово-красном от крови кулаке. Солдат погиб, но линия связи жила до того дня, когда батальон отбил все атаки врага и, перейдя в контратаку, отбросил фашистов далеко за вокзал...




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет