Время золотое



бет2/7
Дата17.03.2018
өлшемі1.45 Mb.
#21323
1   2   3   4   5   6   7

ПОВЕСТЬ ВТОРАЯ


Командировка в город Выборг
“Нет огня, подобного страсти, нет спазмы, подобной гневу, нет сети, подобной обману, нет реки, подобной желанию”.

(ДХАММАПАДА, СТ. 251)

1.

“Идите, смотрите на этот мир, подобный царской колеснице!”



(ДХАММАПАДА, СТ. 171)

Электричка отправлялась в шестнадцать, часов тридцать минут, а в шестнадцать часов сорок минут осень уже закружилась, завертелась вокруг меня.

И мелькали за окнами осенние цвета. И осенние пейзажи были пестры по-осеннему. А сам я уже не первый день торопился по осени и качался в пригородных электричках, не заметив в коротких командировках по Ленинградской области, как пришла она, осень; а только однажды увидел вдруг и печаль в разноцветных пейзажах, что сменялась за стеклами окон, и деревья в осеннем убранстве, и осеннее небо пустое, и осеннюю грусть, что висела подобно паутине, и осеннее тихое солнце.

В пустоватой электричке было холодно, пассажиров было не много; в конце, у двери, играли в карты на маленьком чемодане, положенном на колени, а чуть ближе три девушки говорили о чем-то. Две девушки сидели спиной ко мне, а та, что сидела ко мне лицом, третья, была миловидна, и все больше слушала, иногда чуть кивая головой; и молчала.

Я ехал в город Выборг, в котором пишу эти строки, и который старался представить себе. Уж так случилось, что вот, коренной ленинградец, изъездивший немало дорог, я никогда не был в Выборге, до которого от Ленинграда чуть больше двух часов езды электричкой.

2.

“Если странствующий не встретит подобного себе или лучшего, пусть он укрепится в одиночестве”.



(ДХАММАПАДА, СТ. 61)
А Выборг волновал меня с раннего детства. Я ожидал встречи с ним, зная наперед, что встреча эта разочарует меня, зная наперед, что все, ожидаемое долго, долго разраставшееся в воображении, подобно диковинному растению, всегда разочаровывает фактом своего существования, своей естественностью и возможностью.

А слово «Выборг» таило в себе что-то привычное и загадочное; может, воспоминание о финской войне, а может, через слово “финская”, связанное с Финляндией, финским языком, финскими домами, финской музыкой, финской живописью. А еще, когда говорили “Выборг”, всегда откуда-то из детства вспоминались слова: “закрытый город” и “граница”, хотя свободный проезд до Выборга разрешен еще с конца сороковых.

А еще, в моем воображении, город Выборг почему-то всегда связывался с картинами какого-то несуществующего, а, может быть, когда-то виданного мною фильма о затемненных улицах, о ночном патруле, шагающем по мокрым черным мостовым.

Так думал я о Выборге, поглядывая в окно электрички и на девушек, что сидели впереди.

А электричка от станции Рощино мчалась уже без остановок.

А три девушки все говорили о чем-то. Я слышал обрывки фраз и вскоре сквозь постукивания движущегося вагона разобрал, что говорят они о Киплинге; и удивился, и ненароком стал вслушиваться, но шум электрички заглушал девичьи голоса.

3.

Трепещущую, дрожащую мысль, легко уязвимую



и с трудом сдерживаемую, направляют как лучник стрелу.

(ДХАММАПАДА, СТ. 33)

А за окном уже темнело и становилось холодно.

А до Выборга было еще далеко, еще много времени, которое давно прошло, а тогда тянулось бесконечно долго.

Я рассматривал лицо девушки, обращенное в мою сторону, и что-то знакомое в нем вдруг мелькнуло или почудилось мне. И силился я припомнить что-то ускользающее, давнее, и не смог припомнить.

А девушка поправила волосы, причесанные гладко, и в движении ее была строгость. И что-то далекое и очень теплое вновь шевельнулось в моей памяти, да так и не прояснилось.

Сейчас, когда я пишу эти строки в номере гостиницы, что больше похожа на каюту корабля, мне кажутся невероятными случайные пересечения дорог человеческих во времени и пространстве, и ощущение времени, давно ушедшего.

А некогда, томя ожиданием, это время, теперь давно ушедшее, милое и дорогое, тянулось бесконечно; и я торопил минуты, и они пролетели, и вот уже десятая осень с тех пор проплывает за стеклами моих окон, в которые я и взглянуть-то забываю.

Глядя в темнеющие иллюминаторы гостиничного номера, я удивлялся, что сразу не вспомнил...

Да разве на единый миг забывал я?

Да разве можно забыть конец того крымского лета, пляж и горячую гальку, развевающиеся знамена полосатых тентов, здесь и там, по пляжу, белые и пестрые пятна, безграничное небо и солнце, и те зеленые глаза.

А загорелые руки и косы у ног моих,

а глаза необычные, светло-зеленые, порой даже золотисто-зеленые...

А тогда, в электричке, я вглядывался в милое, такое знакомое лицо и не мог ничего припомнить.

А девушка уже заметила мой взгляд, и рассматривать ее стало неловко; и потому я повернулся к темному окну, напрягая память, и уже заметил, что скоро станция Каннельярви, а это значит, что до Выборга еще немногим больше часа езды.

Вагон чуть похрустывал, постукивая монотонно, и вдруг затих. А в самом его конце, за головами девушек тихо заиграли скрипки. Они заиграли что-то не грустное и очень согласное. И свет какой-то чудный разлился по вагону. И я ничуть не удивился, а только напряг слух и зрение; и увидел, и услышал, и почувствовал, что еду в электричке, а девушка, сидящая напротив, улыбнулась в мою сторону, и улыбка ее была тиха и сдержанна, а зубы свежи... и я вспомнил!

Я все вспомнил и даже закрыл глаза от неожиданности.

О, как просто и естественно было бы мне теперь сразу подойти к ней, сказать что-нибудь...

Но время, время, которое мы подгоняем, безжалостно к нам, время необратимо в своем движении. И. наверное, странным показалось бы ей, девчонке, мое обращение.

Слишком много времени стояло между нами.

4.

“Человека же, срывающего цветы, чей ум в шорах,



похищает смерть, как наводнение спящую деревню”.

(ДХАММАПАДА, СТ. 47)


Я приехал в Выборг поздно вечером и сразу же отправился по его асфальтированным и мощеным улицам отыскивать гостиницу “Балтика”, в которой надлежало мне остановиться. Силуэт круглой, приземистой башни на рыночной площади, каменное низкое здание рынка, гористая крепостная улица и сама крепость рождали во мне странное чувство. И я подымал голову и рассматривал черные силуэты города на вечернем небе. И тогда являлись мне видения стражников, одетых в кольчуги и шлемы, с длинными мечами; и смоляные факелы, отражающиеся в темных водах бухт и каналов, виделись мне. Казалось, иногда в ночи звучит гортанная чужеземная речь, а силуэты старых зданий еще более усиливали эти ощущения. Но я искал гостиницу, а потому мысли мои очень скоро вернулись к заботам о предстоящей ночи.

Гостиница “Балтика” оказалась кораблем, который, очевидно, навсегда бросил свои якоря у пирса, что под крепостью, прикрутился тросами и канатами к чугунным кнехтам, запечатал свои дизеля, а у входа, где некогда стоял вахтенный матрос, теперь сидит на скамеечке женщина, дежурный администратор, и выписывает приезжающим квитанции.

А ночью, когда пассажиры расходятся по каютам, «Балтика» уходит в свои диковинные рейсы, по странам дальним и ближним, в края пестрых базаров воспоминаний, мимо островов невозвратности.

Ночь качала корабль.

А проснувшись утром, из иллюминаторов кают вновь увидишь старинную каменную крепость, стены которой сложены из разного камня Бог весть на каком растворе. А окна, точнее бойницы, по всей крепостной стене; а еще, сойдя на берег, можно увидеть дальние бухты, рвы и мосты; а здесь каменные тротуары и площади... камень, камень...

Вот он, Выборг!

И ты спешишь в город, пока прозрачное утро еще горит холодным огнем.

А на улицах, в первых автобусах, на тротуарах и на дорожках сквера, что по набережной, то тут, то там не проспавшиеся, часто не прибранные лица, носят следы утомления и плохо проведенной ночи. На обшарпанной скамейке, у Доски почета под портретами лучших людей района, спит в носках, подняв воротник серого мятого пиджака, Рыжий Человек; а рядом на земле, Его Правый Ботинок, подошвой кверху. Чуть поодаль, у закрытого пивного ларька громко сморкается огромная баба, а у ее ног хитрый пес придает своей морде виноватое, несчастное выражение. Мимо с корзинами, не торопясь, проходят люди, одетые в самое драное и ветхое, что только нашлось в доме. Это грибники на первых автобусах спешат в лес за грибами. А в автобусах новгородский и псковский говор, незлобный маток, старые корзины, да пустые ведра. Утренняя дымка рассеивается, и окружающее приобретает четкие контуры. Все привычно и обыденно. Да, я дома, в Ленинградской области, в городе Выборге, заселенном после войны бездомным людом.



5.

“О! мы живем очень счастливо, не томящиеся среди томящихся, среди томящихся людей живем мы, не томящиеся”.

(ДХАММАПАДА, СТ. 199)
А мне надо спешить. Сегодня встреча с начальником объекта, и я с механиком отправляюсь на строительный участок, где уже стоит наш фургон, официально называемый “Передвижной Технический Кабинет”, более похожий на терем-теремок, установленный на современные колеса и имеющий внутри зрительный зал на тридцать мест. В нем и предстоит мне читать цикл лекций о прогрессивных методах труда на строительстве. Раздобыв матрац и постельное белье, в фургоне можно ночевать – это и дешевле и, пожалуй, удобнее, чем в гостинице.

Пока я веду официальные переговоры, мой механик, человек бывалый, знакомится с объектом; смотрит, где что лежит – может и пригодится. А позже рабочие заходят к нам, знакомятся с техническим кабинетом. А у нас только стол, экран, стеллаж да тридцать стульев; все крупное. Потом фургон подсоединяют к коммуникациям (это к водопроводу и электричеству), и в терем-теремке становится тепло, светло и уютно.

Два дня уже находимся мы на объекте, а высокое начальство все никак не решит, какую из четырех бригад послать раньше на лекцию, а какую позже, да оно и понятно. В эти дни ожиданий, от безделья или от одиночестве, я часто вспоминаю ту девушку, из электрички, ее улыбку, голос, которого я не слышал, а еще то далекое лето в Крыму, и страницы старого дневника, и море, и глаза золотисто-зеленые, почти желтые днем, и волосы, что ночами подобны невиданной мною и возможно несуществующей шелковистой траве.

Я вспоминаю непрестанно. А чем больше я размышляю, тем сильнее укрепляюсь в своем предположении. Конечно же, это она, только тогда, десять (точнее двенадцать) лет назад, она была старше и у нее была уже дочь, которая училась в первом классе.

Неотвязные мысли о девушке из электрички уже постоянно преследовали и мучили меня, и однажды я решил, что обязательно встречу ее вновь. Я задумал найти ее в этом городе, хотя способа отыскать ее пока не придумал.

А механик мой с утра отправлялся за грибами в соседний лес и натаскал уже четыре ведра грибов. Вечерами мы разбирали грибы и чистили, и готовили к жарке, сушке, и засолке. И приходил к нам сторож, дед Серега, и рассказывал о себе, и о старине, и о местном начальстве, а еще про животных. И узнал я много грустных историй, и полюбил собак, коров и лошадей еще сильнее.

И узнал, как плачет скот, когда его ведут на бойню, потому что все понимает. А лошади все понимают, как люди.

И рассказал старик про лошадь Майку, которая поднимала голову и ржала, лишь только заслышит его, даже издали. Уж, как ни прячься, а она заслышит и ржет. И рассказывал дед Серега, как работал с Майкой восемь лет и кнута в руки не брал, и ни разу не пропил ее лошадиный овес, а наоборот, не ленился, свежую травку ей косить с весны до самого первого снега. И Майка воза не боялась, и все слова понимала. И рассказывал дед Серега, как его переселили далеко от конюшни, а в конюшне случился пожар. Сарай, что рядом стоял, начисто сгорел. А у Майки отнялись ноги. Нервничала, видно, очень, пока отперли конюшню

Я слушал деда, а когда он уходил, писал эти строки, и размышлял о своем, и разбирал старые страницы дневника, писанного мною двенадцать лет назад. А в дневнике все записи об Ирине, да несколько ранних моих наивных стихотворений безискусных.
6.

“Одно полустишие, услышав которое становятся спокойным,

лучше тысячи стихов, составленных из бесполезных слов”.

(ДХАММАПАДА, СТ. 101)

Дневник начинался записью:

Крым. Лето 1958 г..

У моей любимой волосы заплетены в две пушистые косы.

У моей любимой глаза желтые, как у кошки, а губы теплые и ласковые.

У моей любимой красивые ноги, а когда она пляшет на летней эстраде, все мужчины смотрят на них, и их взглядами можно клеить стекло к металлу.

Моя любимая очень хорошо пляшет, а когда она называет мое имя, голос у нее низкий, грудной и очень мелодичный.

Вчера утром, когда мы ели сардельки с мутным, столовским чаем, она мне сказала, что завтра из Москвы к ней прилетает муж. (О, эти летающие мужья, о эти телеграммы..!)

У моей любимой очень красивый купальник. Я ее успокаиваю. Я говорю, что самолеты разбиваются очень редко, не чаще одного раза в год; а в этом году уже был такой случай. Гурзуф. 24 августа.
Это первая запись. Таких коротких записей несколько, всего — меньше половины «общей тетради». Вот последняя запись:

3

Я сегодня грущу,



о липах, о листьях уплывших, опавших, о красных зака­тах, как осень печальных, о лете прошедшем.

Ax, косы не новы, но косы прекрасны; пушистые косы, и ноги, как бронза, красивые ноги на пляже.

А солнце лениво лучами ложилось сквозь листья.

И плески у плеса...

Ах, плакать не надо о листьях уплывших, но очень их жалко.

Улыбок утраты.

Улыбок утраты, как солнечный зайчик, в купальне купаясь в костюме купальном.

Потом разговоры.

Потом разговоры, небрежно, с опаской, с разведкой и страхом, и интеллекта плесканья у плеса,

А солнце лениво клонилось, клонилось. А вечером скучно и хочется к людям. А косы и платья, и стройные ноги, и встречи волнуют. А листья уплыли.

А ты мне открытку сегодня прислала.

Ленинград. Озерки. Зима. 1958 г.



14. Декабря. Холодно.
Остальные записи дневника всё в том же роде — стихи, не стихи. Я знал их наизусть, мне они были милы, как первые мои поэтические опыты. Всё это я писал Ирине, точнее, о Ирине. Одно из стихотворений заканчивалось словами:

У моей любимой глаза желтые, как песок, а иногда, как усталое солнце”.


7

“Нет огня большего, чем страсть. Нет беды большей,

чем ненависть, нет несчастья большего, чем тело.

Нет счастья равного спокойствию”.

(ДХАММДПАДД. СТ. 202)
Каждый вечер приходил дед Серега и рассказывал о грибах, а еще говорил о корзинах, как надо их плести из прутьев, начиная с донышка,

"А теперь корзину такую в Выборге не купишь. Нет корзин. А прутья к ним надо гибкие, летние, а осенние прутья – каляные. Да! Плести их теперь некому. Вот был Николай Иванович, вот он плел! По десять штук на день плел и продавал. А что? Только давай. А в прошлом годе случилось на похороны ехать в Затяги. Муж жену топором порубал. Руки порубал, голову, ну, словом, вся черная покойница. А рядом еще гроб. Глянул, а там... Мать честная! Николай Иванович! Царство ему небесное! Тоже помер, видать. Люди говорят, пошел в лес, мол, и помер. Да-а. Теперь корзину такую плести у нас некому".

Так говорил старик, и мы пили втроем чай и слушали последние известия о запуске очередного спутника земли. А после дед прощался и уходил: “Сторожить пойду”.

И тогда я вынимал из стола листики старого дневника, и просматривал записи, которые помнил наизусть, и вспоминал Ирку, и писал эти строки, и размышлял о девушке из электрички, и думал, как отыскать ее.

Что знал я о ней? Только то, что лет ей за двадцать, что ехала она в Выборг, в будний день, и говорила с подругами о Киплинге.

Сведений не так уж много, если б не этот разговор.

О Киплинге сейчас говорят редко, не потому, что он плохой писатель; просто его не переиздают. То ли бумаги мало, то ли есть писатели поинтересней.

Вероятно, девушка ехала в Выборг не случайно. Возможно, она живет в Выборге, а может быть, работает или учится. Впрочем, она уже вышла из школьного возраста, а институтов в Выборге нет. И я предположил. Я решил, что работает эта девушка в школе. В английской школе, а такая школа в Выборге есть. А коли так, то и разыскать эту девушку возможно.

Придя к этому выводу, я разволновался и долго ходил по “теремку”, и успокоиться все не мог. И снова садился за стол, и пытался писать, и не мог, и все думал об Ирке, и лето в Крыму вспомнилось мне.

8

“Легко жить тому, кто нахален, как ворона,



дерзок, навязчив, безрассуден, испорчен”.

(ДХАММАПАДА. СТ. 244)


А лето было необычным. Какое-то особенно ясное, особенно голубое.

А мне было тогда двадцать четыре года, и я только месяц назад демобилизовался из армии.

Я вспоминал подробности, растягивая удовольствие вспоминать.

Я вспоминал, как приехал в Гурзуф и снял комнату с низким окном в поселке Артек. Комнату я снял на двоих, потому что через день из Москвы должен был ко мне прилететь мой товарищ по службе в армии Сашка Гринберг.

Мы жили легко и беззаботно, а потом Сашка познакомился с беленькой девушкой Надей и уехал с ней в Москву. А Надя перед отъездом познакомила меня со своей подругой Ири­ной. Ирина танцевала на летней эстраде в Мисхоре.

Вот и все. А потом я думал об Ирке, вспоминал час за часом наше лето, и улыбался себе, и хмурился, и строил рожи, которые отражались в никелированном чайнике еще страшней и противней, а может быть, очень смешно.

Позже, приготавливаясь ко сну, я опять вспомнил то лето и Сашку, и жалел его, и завидовал ему, а завидовать было нечему. Сашка влюбился, как Ромео. В Москве он сделал предложение Наде, вернее не Наде, а ее родителям. Родители не отказали, а Надя как-то смолчала, а позже, назавтра, сказала, что он, Сашка, все это зря затеял, и она извинит ему эту его поспешность, если он одумается. А дело было в том, что она беременна, и уже на четвертом месяце, и, вообще, прежде чем идти к родителям, Сашке следовало поговорить с ней, спросить у нее.

Но Сашка женился на Наде.

Это было в октябре, а в январе у Сашки родилась голубоглазая дочка, которую назвали Мариной.

Я вспоминал это с умилением и легкой горечью, потому что на то была причина.

В ту ночь я заснул очень поздно.

9

“Вырубите лес, а не одно дерево.



Из леса рождается страх”.

(ДХАММАПАДА, СТ. 233)


Четыре дня уже находимся мы на объекте, а высокое начальство все никак не решит, какую из четырех бригад послать раньше на лекцию, а какую позже, да оно и понятно.

Два выходных дня я проболтался по улицам Выборга, а утром, в понедельник, ждал управляющего трестом в его просторной приемной, которая помещалась в старинном финском здании, а потому и высота приемной была достаточна, и все коридоры ее были широки.

Я читал вчерашнюю газету, и не без интереса знакомился с ходом уборки на полях нашей необъятной родины, а еще с различными событиями культурной и спортивной жизни, а еще я прочел в газете, что уже снизили цены на сахар и основные продукты питания в Объединенной Арабской Республике. Вот это, да!

С глубоким удовлетворением отложил я газету и заинтересовался беседой двух рабочих, что, сидели тут же в приемной, ближе к окну.

А беседа протекала очень оживленно. Первый, небритый рабочий, говорил о новых ценах на водку и коньяк, жаловался или просто рассказывал, а второй, бритый, очень правильно и доходчиво разъяснял ему, что это повышение цен полезное:

"Нечего водку жрать, надо больше есть мяса и масла".

А сам, вытаращив круглые глаза, эдак незаметно, но многозначительно кивал небритому головой в мою сторону, поосторожней, мол. Я, конечно же, заметил его знаки и подумал, что и сам знаю все это, не иностранец же я.

Да, действительно, мясо в магазинах города Выборга пока появлялось очень редко, а колбаса еще реже; даже с луком пока перебои. А в мебельном магазине с утра до вечера восемь продавцов и два кассира торгуют только вешалками для пальто и полосатыми матрацами, которые никто не поку­пает, потому что люди уже ими напаслись.

Но я-то понимал, что все это не типично, временно, хотя пока еще не верил, что коммунизм наступит сразу, в 1980-ом году. Мне казалось, что здесь наши вожди явно ошибались немного. Ну, сказали бы, — в 1990, это еще другое дело. Надо ведь успеть всё достроить.

И я стал вспоминать стеклянную витрину нового современного магазина мебели, который выстроен недавно на окраине Выборга, по дороге к стадиону “Авангард”.

И тут совсем некстати я вспомнил, как несколько лет назад с Сашкой Гринбергом, купил в Москве новую чешскую мебель для его малогабаритной квартиры. А мебель в двери не проходила по размеру. Пришлось ее разобрать и собирать уже в комнате. Вероятно двери в Чехословакии шире, чем у нас в России.

А еще я вспомнил Надю с Маринкой, на руках, и как мы потом с Сашкой обедали в “Пекине”, и как он рассказывал мне, что случилось в прошлом году.

10

“Ибо ты сам себе господин. Ибо ты сам себе путь”.



(ДХАММАПАДА, СТ. 380)

Это случилось осенью 1960 года.

Субботним вечером Надя купала Маринку, и вдруг раздался звонок. Обычный, даже чуть робкий звонок.

Сашка отпер дверь и увидел на пороге парня, высокого, одетого очень аккуратно.

Парень был голубоглаз и внешне даже приятен; он очень вежливо спросил Надежду и приветливо улыбнулся.

Но Сашка ему ничего не ответил, а дверь захлопнул и прошел в кухню за сигаретой, потому что сразу узнал эту, никогда прежде не виданную им, рожу с блеклыми бровями и ресницами.

А парень не уходил и продолжал звонить вежливо, пока Сашка взвешивал в руке маленький туристский топорик (“убью еще”) и клал на место, а потом отломил от швабры половину деревянной палки (“этим не убьешь”) и снова распахнул дверь.

Разговор с парнем получился, я бы сказал, несколько односторонний.

Просто парень заговорил о Наде и с своей дочке, а Сашка просто бил его короткой палкой, руками и ногами, пока снизу не прибежал коренастый сосед Сашкин, Гиви Говалов, кандидат технических наук и большой любитель футбола.

Сашка и Гиви вынесли слабо сопротивляющегося парня во двор, положили его на скамейку лицом вниз и разошлись по своим квартирам, а парень продолжал лежать на скамейке, на всякий случай: “Как бы не было еще хуже, черт их подери! Дочка, дочка, дочька! И неизвестно еще от кого у нее эта дочка”.

11.

“У цветов аромат не распространяется против ветра, также у сандалового дерева, у тагры или у жасмина”.



(ДХАММАПАДА, СТ. 54)
И почувствовал Сашка, что устал, и стыд почувствовал, и жалость, непонятно к кому; и увидел испуганную, виноватую Надю с Маринкой на руках. А голубоглазая Маринка после купания была в светлом платочке и ела яблоко, и улыбалась. И Сашка ушел на кухню, чтобы злить себя. И представлял себе Сашка, как этот чистенький подонок, предварительно заперев все двери на ключ, насиловал слабую доверчивую Надьку, оставленную и преданную подругами, в его высокой городской квартире. И утверждался Сашка в своей правоте. Но злость проходила и прошла. Да и что помнить? А Надюху Сашка любит, и Маринку любит.

“А что у тебя?”

Да, что у меня? И где моя Ирка? И чего я жду? И на что еще надеюсь?

Так думал я.

12

“Совершай с твердостью, ибо расслабленный странник только больше поднимает пыли”.



(ДХАММАПАДА, СТ. 313)
А дни мои в Выборге теперь стали напряженны. И работы было много, а еще ежедневно три часа я посвящал поиску той девушки из электрички.

Я засыпал поздно, и снились мне сны.

И снилась мне Ирка, или та девушка из электрички.

Снилось будто я уже отыскал ее в этом осеннем городе;

и смотрел ей в глаза; и растворялся в них бесследно. А она не удивлялась; а только глубже и яснее становился ее взгляд. А меня уже не было. Но я все чувствовал и видел ее глазами.

Ежедневно с трех часов я приходил на площадь, что перед английской школой и рассматривал выходящих из шко­лы, пока не становилось темно, а потом возвращался в “терем-теремок” и пил вечерний чай, и слушал деда Серегу. А дед рассказывал о сыне.

А сын у него уже тридцать лет, все прокурором в Ленинграде. Ой, сколько всего было... А сын все прокурор. Да.

А еще дед Серега рассказывал, как в старину в деревнях люди жили.

И об отце своем, у которого восемь детей было; и про хо­зяйство, в котором десять овец с лета, десятка два гусей и две лошади. "Теперь таких хозяйств нет. А свиней отец не держал. Говорил, что свинья хлебный зверь, а с овец и шерсть и овчина".

А еще дед рассказывал, как однажды отец выменял у соседа за лошадь двухлетку ("Эх, была кобылка!") – двух телок, телегу да еще свинью в придачу. Свинью отец зарезал, а окорок закоптил и на чердаке к стропилам подвесил. А сосед не стерпел и ночью полез к ним воровать окорок, да дед Серега, молодой еще был, объелся грибков и вот, надо же, в тот самый час пошел ночью по нужде во двор, да и вора-то спугнул. "Был бы отец в доме или старший брат, с двустволки б пристрелили". Так говорил дед Серега, а еще рассказывал, как чисто люди в деревнях жили. "И блуда никакого не было". Вот по сю пору знал дед одну только женщину жену свою покойницу, на которой женил его отец на всю жизнь. "А теперь что?"

И еще дед рассказывал, что у них в деревне парни к девкам сами не подходили, а, бывало, на посиделках подойдет девка к парню за подругу, не желает ли он с Нюрой или с кем другим посидеть. А Нюра, мол, желает. Так вот за подружек и договаривались. "А грязь эта только у городских была. Прости, господи, в Бога не верю".

"А теперь что?"

И старик рассказывал о местном начальстве; и тут то впервые заговорил мой механик. Он стал рассказывать сказку или не сказку о каком-то городе — про его людей, и про его автобус.

“А город был обычный и стоял на реке. И двадцать че­тыре улицы спускались к реке. А для порядка и ясности, улицы носили названия партсъездов: имени первого партсъездя, имени второго партсъездя, и т. д. до двадцать четвертого партсъезда. А поперечные улицы носили названия съездов комсомола. И было в городе три площади: Площадь Мира, Площадь Труда и Площадь Восстания; и были дома культуры имени Пятилеток и был в городе Бульвар Профсоюзов...”.

Тут вдруг я заметил, что дед Серега с каким то злорадством слушает моего механика, изредка одобрительно кивая головой. А механик, поощряемый дедом, продолжал:

“И разъезжали по городу новые автобусы, и все в городе было, как в автобусе. Были там сидячие места, и были стоячие, и за проезд надо было платить деньги. Но были и такие, которые за проезд не платили ”

Ох! Здесь я должен напомнить читателю, что пишу эту повесть в 1970 году, а потому, остерегаясь возможных неприятностей, не стану пересказывать всего, что наговорил мой “молчаливый” механик о том, как захватывали сидячие места в автобусах, и как стоящие пассажиры обожали сидящих, готовые отдать за них все, что имели: и кровь, и жизнь, и семью; и как мчался автобус, раскачиваясь и кренясь на крутых поворотах совершенно прямого пути; и что пели стоящие пассажиры, и как умирали. Да я и не слушал механика, клянусь, что не слушал. У меня и свидетель есть, что я выходил из фургона, будто бы так, по нужде, чтобы не слышать... Да, да, живой свидетель, из соседнего дома... Мне запомнилось только, что сидящие пассажиры были разные... Были лысые и волосатые, были дураки и умные, были рыжие и черные, чаще толстые и красные, но и те и другие умели держать себя на людях очень элегантно и душевно, при этом за сидячие свои места они всегда держались очень крепко. Вообще я потом и не слушал механика, а только внимательно наблюдал за дедом Серегой: не приклеена ли у него борода, и нет ли у него пистолета под фуфайкой? Но пистолета не было.

А механик продолжал, и мне пришлось опять выйти из фургона, будто бы по делу. Ну, что мне семейному, его сказки-рассказки? И без того понятно, что дед Серега – скользкий какой-то. Да и семья у него кулацкая. А механик с ним заодно. И вроде они давно знакомы друг другу, особенно дед...

Ночь была тихой и прохладной. Я вернулся в фургон, когда механик уже закончил свои речи и включил магнитофон. А на пленке была записана очень хорошая песня: “А что случилось? Ничего не случилось! ”.

Ничего не случилось.

15.

“Кто облачается в желтое одеяние, сам не очистившись от грязи, не зная ни истины, ни самоограничений, тот не достоин желтого одеяния”.



(ДХАММАПАДА, СТ. 9)
А когда дед Серега ушел, попрощавшись, я улегся спать и долго думал об Ирине; и видел ее девушкой в электричке; и думал о девушке из электрички, и видел ее Иркой на пляже в Крыму, и все опять с начала.

Каждый день теперь с трех часов, я дежурил на площади, где английская школа, рассматривая выходящих учеников и преподавателей. Дежурил до самой темноты, но тщетно. И вдруг...

Однажды, около четырех часов начался сильный ливень с градом и ветром. Ровно в четыре часа из дверей школы вышла девушка в дождевом плаще. Девушка раскрыла зонтик и пошла по направлению к автобусной остановке. Я сразу узнал эту походку. Этот жест, этот поворот головы. Я сразу узнал эту девушку и не поверил глазам, потому что шел сильный дождь с градом и снегом. А через минуту девушку уже уносил рычащий автобус, и тогда я понял, что никакого дождя и никакого града не было, а только теперь хлынул проливной дождь с градом и мокрым снегом, а ветер орал так, что можно было сойти с ума.

Я вернулся в “терем-теремок” и слушал, как гулко колотится мое сердце в стенах фургона. Механик перематывал кинофильмы. Мне завтра надо было ехать в Москву на четыре дня. Надо было готовиться в дорогу, но я не мог готовиться. Я вообще не мог ни о чем уже думать, даже об Ирке.

16.

“Кто сдерживает пробудившийся гнев, как сошедшую с пути колесницу, того я называю колесничим; остальные – просто держат вожжи”.



ДХАММАПАДА, СТ. 222)
В Москве я пробыл всего один день, а через три дня уже вернулся в Выборг с новой болью, с новой – горечью в сердце. В Москве я узнал, что Сашка Гринберг застрелился из отцовского трофейного пистолета, хранимого Сашкиным отцом, как память о каком-то событии военных лет. А Надя с Маринкой переехали к Надиным родителям, которые теперь живут где-то под Москвой. И еще я узнал, что Надя уже взяла свою прежнюю девичью фамилию – Васильева.

По дороге домой я думал об Агасфере, бессмертном Агасфере, страдающем вечно, и о страдающем Прометее. И думал вообще о преступлениях и наказаниях. Любой назначенный срок наказания, оставляет надежду, а с ней и возможность мечтать.

Я думал о справедливости; и вспоминал Сашку Гринберга; и вспоминал его отца, с которым провел в Москве бессонную ночь за разговором.

А Сашкин отец говорил не о Сашке, а рассуждал о жизни и о том, что такое “вечно”; как это страшно ВЕЧНО.

За что? Что сделал Сашка преступного в своей жизни? Какое преступление совершила его дочка, которая играет во дворе с такими же белоголовыми девчонками, и только иногда, когда малыши ссорятся, ко всем обидным дразнилкам и словам для нее есть ещё одно, самое обидное слово, на которое маленькая девочка не знает, как ответить.

Ах, малыши не виноваты; так же, как их мамы и папы, которые подчиняясь каким-то не писанным, а может быть писаным, законам, пометили во всех документах, что Сашкина дочь не такая, как все.

А еще Сашкин отец говорил о смерти. Он видел ее много раз. Он говорил, что смерть мгновенна, да, мгновенна, а потому смерть – не самое страшное в жизни.

У него шесть боевых орденов и восемь медалей, вот они.

У него погибло на фронте четыре брата, вот они.

У него пятый брат Герой Советского Союза, вот он.

Так говорил мне Сашкин отец, и показывал фотографии. А я смотрел и не видел лиц, а только холодно становилось мне, и ветер чувствовал я в сердце, и спазма сдавливала порой мое горло.

А Сашкин отец говорил, что смерть – это самое последнее и "неприятное" мгновение в жизни. Но смерть мгновенна. Бесконечно ничто, потому что ничто наступает после смерти. Как ни тяжела смерть, какими муками телесными и душевными она ни сопровождалась бы, но повторяю, смерть мгновенна, и потому перетерпеть ее можно. Ведь боль и ужас – это еще жизнь, а смерть мгновенна.

Я слушал напряженно, а Сашкин отец теперь говорил уже, как в бреду.

Я хочу быть пленным немцем в осажденном Ленинграде.



Обмороженной рукой вытирать плевки и слезы, умирая от презренья, умирая от бесчестья, умирая от несчастья, от стыда и лихорадки, от контузий и поноса.

Голод порождает слабость, боль и страх, и безнадежность. Холод порождает ужас и видения пустыни.

Я хочу быть пленным немцем в осажденном Ленинграде.

Умирая бесконечно в ненависти и проклятьях, вечно в ужасе и боли, непрестанно умирая, я оставлю своим детям свою проклятую землю, породившую фашизм, допустившую фашизм.

Пусть Германия разбита и лежит под сапогами. Кровь и Пепел и дороги, по которым убегая, никуда не убежали, я оставлю своей дочке.

Я хочу быть пленным немцем в осажденном Ленинграде.

У меня есть дом и пища. Нет войны, и светит солнце. Есть друзья, и есть работа. Я хочу быть пленным немцем.

Тот, кого сжигали немцы. О, Майданек! О, Освенцим! Я хочу быть пленным немцем, пленным немцем, пленным немцем...”.

Уже под утро я ушел из Сашкиного дома.

О чем говорил его отец? Демагогия все это. Да пленные немцы закончились еще в сороковых. Как это «Я хочу быть…»?

Одно я понял, что и Сашкин отец какой-то скользкий. И велико было у меня желание позвонить куда следует, но телефон-автомат оказался испорчен; да и некогда мне было, и я отправился на аэродром, по дороге забывая бредовые речи Сашкиного отца.

17

“Как плодовитая трава бирана, растут пе­чали у того, кого побеждает это несчастное желание - привязанность к миру”.



(ДХАММАПАДА, СТ. 335)
В Выборге меня окружила привычная обстановка. Осень кончилась. В быстро темнеющем пространстве дождливых дней, и при электрическом свете я теперь почти постоянно думал о девушке из электрички. Воспоминания о ней порождали грусть и предчувствия, а может и какие-то неясные надежды, они волновали меня непрестанно. Я понял, что встреча с ней совершенно необходима мне, она изменит мою жизнь. Ведь, тогда, в дождь, я уже видел эту девушку, она вышла из здания школы. Значит, мои предположения оказались верны.

И я принял решение; завтра же пойти в английскую школу, назваться писателем и напроситься на приглашение, почитать стихи ученикам старших классов.

Так я и сделал.

Встреча со старшеклассниками была назначена на четверг.

18.

“Я буду терпеть, как слон в битве



терпит стрелу, выпущенную из лука”.

(ДХАММАПАДА. СТ. 320)


Четверг начался для меня еще глубокой ночью, “с нуля часов по московскому времени”.

Я тщательно пересмотрел свои стихи и отобрал двенадцать стихотворений из тетрадей 1965 – 1968 года, а еще подготовил цикл “Голубому перелеску”, который нравился Ирине. Я привел в порядок свой костюм, что в походных условиях было не просто, а в три часа дня я уже вел салонный разговор с преподавателями литературы английской школы. Я говорил, что знал, о делах писательских, и о лауреатах Нобелевской премии Александре Солженицыне и Борисе Пастернаке, умершем от унижений. И рассказывал о прозе Константина Вагинова. А когда я заговорил о Киплинге, Вера Николаевна, преподаватель русской литературы в старших классах, приятно улыбаясь, сказала, что вот, мол, Ирине Сергеевне не повезло, она так любит поэзию, а сегодня, как назло, у нее нет часов, и потому ее не будет на встрече. А потом сказала еще что-то о комсомольце Чупрове, мальчике способном, сочинившем очень хорошее стихотворение о Родине.

Ничего пока еще не произошло, только вдруг свет померк в преподавательской, и гулом наполнилось ее пространство. А еще, дальние удары колокола из-за окна сильно отдались в моем сердце и заклубили тревогу, разрастающуюся и трепещущую. И озноб почувствовал я, и почувствовал, как шевелится земля; а еще острую боль почувствовал я под лопаткой, и услышал тишину, и увидел свет люстры в учительской, и увидел преподавателей, и услышал Веру Николаевну, а она говорила, обращаясь ко мне, что у нее есть томик стихов Киплинга, изданный еще в тридцатых годах и купленный ею за тридцать пять рублей в Ленинграде, “у книжного спекулянта на Литейном”.
19.

“Не потому он старший, что его голова седа.

Он в преклонном возрасте, но называют его

“состарившийся напрасно”.

(ДХАММАПАДА, СТ. 260)
Я читал стихи в небольшом зале, с эстрады, освещенной ярко, а потому ребят в зрительном зале видел плохо. Я читал о дорогах, что подобны пересекающимся замкнутым кольцам; о ветре, что курит трубку костра; о ночи, что качается на ветке. Я кончил читать, распрощался с ребятами, распрощался с преподавателями и вышел на улицу.

Автобуса еще не было, и я закурил сигарету и задумался. Я думал о том, что Ирина Сергеевна не может быть моей Иркой; Ирка актриса, а не преподаватель, да и лет ей уже теперь около сорока. Я думал о том, что Ирина Сергеевна не может быть Иркиной дочкой потому, что Иркину дочку звали Машенькой, и ей сейчас не более двадцати лет.

А в сердце была тревога и ощущение большого несчастья... И вдруг я почувствовал что-то, и обернулся, и увидел направляющуюся ко мне девушку, ту девушку, которую я видел в электричке, которую помнил с далекого крымского лета, которую разыскивал так долго.

А я стоял с сигаретой в руке. А я смотрел, как она переходит дорогу и подходит ко мне. А я услышал знакомый голос, и только позже понял, что она сказала мне:

–- Здравствуйте, я Ирина Александровна. Я слушала Ваши стихи из зала.

А еще она сказала, что преподает русскую литературу в приморской школе. Вы знаете Приморск? Это бывший Койвисто, сорок километров от Выборга. А еще она сказала, что ей понравились мои стихи и особенно о голубом перелеске. А еще она пригласила меня в Приморск, к ее ученикам, почитать им стихи, поговорить о поэзии... А еще сказала, что в Выборге она оказалась случайно, просто приехала навестить подругу Ирину Сергеевну, которая преподает в этой школе.

Я, кажется, отвечал что-то, и даже спросил, сколько лет ее подруге. А Ирина Александровна ответила, что они с подругой в прошлом году закончили Герценский пединститут, и смутилась немного, а еще спросила, люблю ли я Бетховена. В ее музыкальной школе на следующей неделе студенты Ленинградской консерватории будут исполнять фортепьянные сонаты Бетховена.

Я бросил сигарету, потому что подоспел наш автобус.






Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7




©kzref.org 2023
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет