Вступительное слово



жүктеу 2.49 Mb.
бет2/11
Дата02.09.2018
өлшемі2.49 Mb.
түріЛитература
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Рассказ о мученической смерти князей Бориса и Глеба, убитых их братом Святополком Владимировичем, помещен в «Повести временных лет» под 1015 г. На его основе в конце XI века было создано анонимное «Сказание и страсть и похвала святому мученику Бориса и Глеба». Действие в нем по сравнению с летописной повестью более драматизировано, значительно усилена общая панегирически-лирическая тональность. Древнейший список памятника дошел до нас в составе Успенского сборника конца XII – начала XIII в.

О причине, побудившей Святополка пойти на братоубийство, в «Сказании» говорится в традиционно агиографическом ключе: дьявол соблазнил его мыслью «яко да избиеть вся наследьникы отца своего, а самъ приимьть единъ вьсю власть» (перебить всех наследников отца своего, чтобы одному захватить всю власть)1. Летописные источники позволяют более детально реконструировать политическую подоплеку этого преступления. После смерти Владимира Святославича Святополк по праву старшего сына занимает великокняжеский стол, но положение его непрочно: киевляне более симпатизируют Борису, у Бориса под началом киевская дружина. Не мог Святополк не учитывать и печального опыта предыдущего правления – вероломное убийство его отцом своего старшего брата Ярополка. Бес подозрительности властвует в душе Святополка. Заручившись поддержкой вышегородских бояр (их имена навечно заклеймены в «Сказании»), Святополк организовывает убийство Бориса (24 июля) и Глеба (5 сентября). Его палачи настигают и пытавшегося бежать в Венгрию Святослава Древлянского. Ярослав Владимирович, княживший в то время в Новгороде, горя желанием отомстить братоубийце, идет со своей дружиной и варягами-наемниками на Киев. Святополк, в свою очередь, заручается военной поддержкой печенегов. В битве на берегу Днепра возле Любича Святополк потерпел поражение и был вынужден бежать «в ляхи». Вскоре во главе польских отрядов он возвращается в Киев. Решающее сражение произошло на реке Альте в 1019 г. Потерпев поражение, Святополк вновь бежит в Польшу, но, как говорится в «Сказании», он «не можааше тьрпети на единомъ месте, и пробеже Лядьску землю гонимъ гневъмь божиемь. И пробеже въ пустыню межю Ляхы и Чехы, и ту испроврьже животъ свои зъле» (невыносимо было ему оставаться на одном месте, и пробежал он через Польскую землю, гонимый гневом божьим. И прибежал в пустынное место между Чехией и Польшей и тут бесчестно скончался). Борис и Глеб были погребены в Вышгороде. В 40-е годы XI в. Ярослав Владимирович добивается у византийской церкви их канонизации, а при митрополите Иоанне I им составляется служба и устанавливается праздник (24 июля), причисленный к великим годовым праздникам Русской Церкви.


Ссылаясь на свидетельства «Саги об Эйдмунде» отдельные ученые с разной степенью осторожности пытаются оспорить причастность Святополка к убийству братьев, связывая его с именем Ярослава1.

Культ Св. Бориса и Глеба вскоре перешагнул за границу Руси: в 1095 г. часть мощей святых братьев была доставлена в Сазовский монастырь (Чехия), где был построен в их честь придел, а около 1200 г. большая икона Св. Бориса и Глеба устанавливается в соборном храме Св. Софии в Константинополе; сохранилось армянское проложное житие Бориса и Глеба примерно этого же времени.


Почитание святых ширилось в народной среде. Это отвечало интересам Ярослава в той исторической ситуации. Во-первых, прославлялся и он сам, как представитель рода «правыих»
В этом смысле многозначителен эпиграф «Сказания», взятый из Псалтыри: «Род правыих благословиться и семя ихъ въ благословении будеть»; особо подчеркнута и мысль, что с победой Ярослава «крамола преста въ Русьстей земли».

Во-вторых, освящался главный принцип государственного строительства того времени – принцип родового старшинства. В этом смысле поведение Бориса и Глеба, как оно показано в «Сказании», являет идеальный образец для подражания. Глеб, уже предупрежденный Ярославом о том, что его вероломно заманивают в Киев от имени якобы больного отца, несмотря на дурные предзнаменования, все же смиренно подчиняется воле старшего брата. Имя Бориса с самого начала сопровождает эпитет «скоропослушливый»; торжественно произносит он формулу послушания перед отцом: «Се готовъ есмь предъ очима твоима сътворити, елико велитъ воля сердца твоего». (Готов я пред очами твоими свершить, что велит воля сердца твоего). Автор и от себя считает нужным добавить, подчеркивая именно эту черту героя: «О таковыихъ бо рече притъчьникъ: «Сынъ быхъ отьцю послушьливъ…» (О таковых Причетник говорил: «Был сын отцу послушный…»). Герой выражает свою покорность и старшему брату: «Се да иду къ брату моему и реку: «Ты ми буди отьць – ты ми братъ и стареи. Чьто ми велиши, господи мои?» (Вот пойду к брату моему и скажу: «Будь мне отцом – ведь ты брат мой старший. Что повелишь мне, господин мой?»), отказываясь от реальной возможности захватить киевский стол, как ему предлагает дружина. У исследователей этого памятника есть все основания утверждать, что «Сказание» подчинено задаче укрепления феодального миропорядка, прославления феодальной верности»1, «культ Бориса и Глеба... утверждал обязательность «покорения» младших князей старшим»2. Однако такое традиционное выделение в качестве основы идейного содержания «Сказания» политической идеи родового старшинства сужает идейный и духовно-нравственный смысл подвига страстотерпцев, сводит его значение к политическому уроку. Подвиг Бориса и Глеба прежде всего утверждал общехристианские идеалы и лишь затем, как следствие, идеи государственного строительства того времени, политические идеалы. Борис и Глеб вовсе не невольные жертвы политических интриг, но жертвы «вольные». В своем добровольном приятии мученического венца они руководствовались евангельскими заповедями о смирении, о суетности этого мира, о любви к Господу («все претерпети любве ради»), но отнюдь не исключительно политическим принципом послушания старшему в роду. Да и сама идея родового старшинства вовсе не требовала безусловного повиновения старшему князю, если он совершал преступления. В этом случае сопротивление ему было нравственно оправдано, что и показано в «Сказании» на примере Ярослава. Его мщение однозначно трактуется как действие праведное. То, что Борис отказывается от незаконных притязаний на власть, есть поступок идеального князя, но еще не подвижничество святого. Подвиг его в ином – в решении не сопротивляться Святополку, но, уподобляясь Христу, добровольно пойти на смерть. Борис в своей молитве говорит именно об этом: «Господи Иисусе Христе! Иже симъ образъмъ явися на земли, изволивы волею пригвоздитися на кръсте и приимъ страсть грехъ ради нашихъ, сподоби и мя прияти страсть» (Господи Иисусе Христе! Как ты в этом образе явившийся на землю и собственною волею давший пригвоздить себя к кресту и принять страдание за грехи наши, сподобь и меня так принять страдание). Борис предполагает о нависшей угрозе его жизни со стороны брата: «Нъ тъ, мьмю, о суетии мирьскыихъ поучаеться и о биении моемь помышляеть» (Но тот, чувствую я, кто о мирской суете печется, убийство мое замышляет), однако Бог велит слушать старших, и Борис решает быть послушным Святополку. Его размышления о том, что ему делать, как себя вести – размышления глубоко верующего человека: сопоставляя ценности переходящие и вечные, он приходит к выводу, что «слава и княжения мира сего... все мимоходить и хуже паучины» (слава и княжения в этом мире… все преходяще и непрочно, как паутина).
С большой степенью уверенности можно утверждать, что Борис и Глеб с младенчества воспитывались в новой вере. Недаром в «Сказании» говорится, что Борис «любиимъ предъ лицьмь матере своея» (был любимый матерью своею): мать братьев была болгарка, а значит, и христианка с «историческим стажем» в сто с лишним лет. Ко времени осознанно выбранного братьями религиозного подвига прошло двадцать восемь лет от крещения Руси, т. е. уже выросло и возмужало первое поколение русских христиан.
Свидетели происходящего так же восхищаются вовсе не гражданскими добродетелями Бориса, но его евангельским смирением. Они уверены, что именно в этом он послужит примером: каждый «съмериться одного съмерение видя и слыша». Не как идеальный князь, но уже как святой он исполнен чувством всепрощения и молится не только за себя, но и за своих убийц: «не постави имъ, господи, греха сего». Утешение душевное он находит не в мысли о честно выполненном гражданском долге, но в размышлениях о небесной благодати, ожидающей каждого невинного мученика. В ночь перед убийством он «помышляшетъ же мучение и страсть святаго Никиты и святаго Вячеслава...и святой Варваре». Борис уподобляет себя с этими мучениками по чисто внешнему сходству – все они приняли смерть от ближайших родственников. Святой Никита, готский мученик, царский сын, был убит отцом язычником; великомученице Варваре (жительница Финикии, ум. около 306 г.), считавшейся заступницей от насильственной смерти, так же отсек голову собственный отец. Вячеслав (Вацлав), просветитель Чехии и Моравии, был убит в результате заговора, во главе которого стоял его старший брат Болеслав. В отличие от Бориса и Глеба, чье самоотверженное непротивление имело качество добровольных страданий, Вячеслав не принимает смерть добровольно, но как мужественный воин защищает свою жизнь. С другой стороны, если святые Никита и Варавара – раннехристианские мученики за веру, то Борис и Глеб принимают смерть не за веру во Христа, но в последовании Христу, во имя его. У них особый чин – они страстотерпцы, невинные жертвы насилия и зла, добровольное страдание которых соответствовало страданиям Христа. В прославлении и утверждении подвига непротивления, жертвенной смерти главная роль отводилась Борису – сильной натуре, мужественному человеку, как он рисуется в «Сказании». Глеб, слабый еще отрок, лишь следует примеру старшего брата, «закрепляет» его подвиг, делает его доступным.

Рассказ об «угре» (венгре) Георгии, который пытался своим телом заслонить Бориса, делает сцену погубления святого более динамичной, усиливает ее драматизм. Подвиг бесстрашного отрока, принявшего смерть во имя любви к своему господину, сопоставим с подвигом самого Бориса. Упоминание о золотой гривне слуги создает ощущение достоверности описываемого, вносит новые оттенки в обрисовку облика злодеев: покусившись на золото, убийцы не просто сняли гривну с шеи отрока, но отрубили ему голову и «отъвьргоша и кроме» (отшвырнули ее прочь).

Как и Христос, Борис и Глеб утверждали своей мученической смертью абсолютный нравственный идеал в обстановке, которая исключала торжество идеально-нравственных начал в поведении человека. А вот то, что воплощенные в поведении братьев христианские заповеди братолюбия, смирения, послушания закладывали морально-политические основы государственного единства Киевской Руси (признание за великим киевским князем безусловного авторитета старшинства), делает их религиозный подвиг одновременно и подвигом общественно-политического содержания. Раскрытие религиозной сути подвига страстотерпцев органически переплетается с трактовкой его политического смысла в посмертной похвале им. Автор просит святых о представительстве перед Богом за Русскую землю, выражая самые насущные чаяния своей эпохи, а именно желание мирной жизни, прекращение братоубийства: «Вама бо дана бысть благодать, да молитва за ны, вамо бо далъ есть богъ о насъ молящася и ходатая къ богу за ны. Темъ же прибегаемь къ вама, и съ сльзами припадающе, молимъся, да не предеть на ны нога гърдыня и рука грешьнича не погубить насъ, и вьсяка пагуба да не наидеть на ны, гладъ и озълобление отъ насъ далече отъженета и всего меча браньна избавита насъ, и усобиьныя брани чюжа сътворита и вьсего греха и нападения заступита насъ, уповающихъ къ вама» (Вам дана благодать, молитесь за нас, вас ведь бог поставил перед собой заступниками и ходатаями за нас. Потому и прибегаем к вам, и припадая со слезами, молимся, да не окажемся мы под пятой вражеской, и рука нечестивых да не погубит нас, и избавьте нас от неприятельского меча и междуусобных раздоров, и от всякой беды и нападения защитите нас, на вас уповающих). Парадоксально, но кроткие, не поднявшие оружие, чтоб защитить даже свою жизнь, святые Борис и Глеб становятся грозными защитниками всей Русской земли от воинских напастей: «Вы намъ оружие земля Русьскыя забрала и утвьржение, и меча обоюду остра, има же дьерзость поганьскую низълагаемъ…» (Вы наше оружие, земли руской защита и опора, мечи обоюдоострые, ими дерзость поганых низвергаем…).

В полном соответствии с агиографическим каноном, содержательную структуру «Сказания» определяет противоборство двух, полярно разведенных в нравственном отношении, миров. Миру света и добра, который олицетворен в образах Бориса и Глеба, противостоит мир тьмы и зла – Святополк и исполнители его воли. Святополк предстает эталоном агиографического злодея. Его мать была «чърницею, грекыни сущу» (монахиней, гречанкой), когда Ярополк Святославич взял ее в жены, прельстившись красотой. Владимир, убив своего брата, получил ее уже «не праздьную сущю» (беременной). Святополк, таким образом, «бысць отъ дъвою отьцю и брату сущю» (сын двух отцов-братьев). Этот генеалогический экскурс в начале «Сказания» не только объясняет безбожное поведение убийцы, но и как бы освобождает Владимира от ответственности за греховные склонности своего пасынка. Судьба Святополка предрешена, он «обречен» на совершение злодеяний еще до своего рождения, ибо «от греховьнаго бо корени зол плод бываеть». Князь знает о тяготеющим над ним проклятии, о том, что с праведниками на том свете ему не быть («с правьдьныими не напишюся»), и потому не колеблется пролить кровь братьев: «азъ къ болезни язву приложихъ, приложю къ безаконию убо безаконие» (я к болезни добавил новую язву, добавлю к беззаконию беззаконие).

С особой полнотой вырисовывается вся чудовищность греха братоубийства, лютая кровожадность «окаяньнаго» князя в случае с Глебом. Его убийство, по сути, бессмысленно, поскольку он не может претендовать на киевский стол, как Борис. В «Сказании» это юноша без войск и политической поддержки, не понимающий суть происходящих событий, не способный к сопротивлению.
Подчеркнутая юность Глеба в «Сказании» не соответствует летописной версии истории княжения Владимира: Глеб родился еще до крещения Руси и к моменту описываемых событий ему было не меньше 27 лет.
В сцене убийства подчеркнутая инфантильность поведения Глеба, яркая образность его униженных мольб, заведомо бесполезных, должна была вызвать у читателя чувство жалости и сострадания. Иные чувства – гнев и возмущение – хочет вызвать автор, когда описывает гибель Бориса. Его характеристика действий слуг Святополка приобретает эмоциональную выразительность публицистической речи. Гневно клеймит он и самого Святополка, развязавшего одну из тех кровавых княжеских распрей, губительность которых для государства уже сполна познала Русь к тому времени. С наибольшей силой осуждение междоусобиц выражено в описании мучений и смерти злодея. Согласно распространенному литературному стереотипу Святополк погибает той страшной смертью, которая суждена всем преследователям христианства. Однако, если то, что от могилы его идет смрад и «до сего дне», важно для анонимного автора «Сказания» прежде всего в плане религиозной морали («смрадъ зълыи на показание чловъкомъ»), то в летописной повести упор делается на политический дидактизм: «Се же богъ показа на наказаниье княземъ русьскым да аще сии еще смице же створять, се слышавше, ту же казнь приимут; но и больши сее, понеже, ведая се, сътворять такоже зло убийство» (Все это бог явил в поучение князьям русским, чтобы если совершат таконе же, уже услышав обо всем этом, то такую же казнь примут, и даже еще большую той, потому что совершат такое злое убийство, уже зная обо всем этом).

«Сказание» глубоко лирично: изображение действий героев, их размышлений неразделимо связано с изображением «осциллограммы» жизни их сердца – от его «сокрушения» до «вознесения». По верному наблюдению А.С. Демина, герои «Сказания» постоянно находятся в чрезвычайно взволнованном состоянии1. Каждый не просто идет к своей цели, но страстно желает добиться ее: Святополк «на убийство горяща», Борис стремится «вся престрадати любове ради», Ярослав – отмстить, «не тьрпя сего зълаго убийства». Повышенная эмоциональность приводит героев к ошибкам: радость встречи мешает Глебу распознать убийц, страх настолько глубоко проникает в сердце Святополка, что он видит преследователей там, где их нет. Эмоциональность Бориса так велика, что он одновременно испытывает прямо противоположные чувства: «плакашеся съкрушенъмь сердцем, а душею радость ною гласъ испущааше». Такое внимание автора к «жизни сердца» своих героев не случайно: отличительной чертой русского православия изначально была укорененность христианского вероучения более в сердце, чем в разуме.

Святые в «Сказании» не похожи на мучеников за веру раннехристианской поры, которые всегда изображались гордо бросавшими вызов силам зла и твердыми духом в свои последние минуты. Анонимный автор не боится показать живые человеческие слабости своих героев, делая их подвиг ближе и понятнее читателю. Борис то плачет в «тузе и печали», то радуется предстоящему подвигу, утешаясь «словесами Божиими». Его предсмертный сон «в мнозе мысли и в печали крепце и страшне, и тяжце» не похож на мирный сон праведника, который примирился с необходимостью гибели. Но утром герой уже тверд в своем намерении пойти на добровольную жертву и просит Господа удостоить его «прияти страсть», однако, услышав шаги своих палачей, вновь «начатъ сльзы испущати». И в молитве уже смертельно раненого героя сквозь традиционные формулы восхваления Бога прорываются жалобы и упреки старшему брату в злодейской жестокости. В его просьбах к Господу слышится и призыв к справедливому возмездию: «Вижь и суди межю мною и межю братъмъ моимь». После молитвы с новой силой пробуждается в нем сила духа, он мужественно и кротко обращается к своим палачам: «Братие, приступивъше съконьчаите служьбу вашю. И буди миръ брату моему и вамъ, братие» (Братья, приступивши, заканчивайте порученное вам. И да будет мир брату моему и вам, братья!).

Если Борис просит своих убийц лишь дать ему время для молитвы, то Глеб, ужасаясь предстоящему ему испытанию, умоляет палачей о пощаде. Речь его по-детски наивна и трогательна. Чтобы подчеркнуть свою юность, а значит бессмысленность и жестокость задуманного преступления, он сравнивает себя с несозревшим молочно-восковым колосом: «Не пожьнете класа не уже съзревъша, нъ млеко безълобия носяща». В другом символическом образе («не порежете лозы, не до коньца въздрастъша, а плод имуща») передается иная мысль – перед убийцами отрок, у которого проявились уже многие достоинства. Все эти образы гибнущей молодости – неспелого колоса, нивы недозрелой, зеленого винограда – характерны для поэтической системы народного плача.

В плачах, молитвословиях, внутренних монологах-размышлениях («глаголааше в сердцем своем») персонажей «Сказания» отсутствует характерная для прямой речи героев летописных рассказов информативно-описательная, «деловая» часть. Основная их функция состоит в раскрытии психологического состояния героев, их нравственной оценки происходящего и эмоционального к нему отношения. Автора «Сказания», как и любого агиографа, нисколько не смущает, что пространность речей героев делает описываемые ситуации нарочито условными, неправдоподобными. Например, убийцы Бориса не сразу осуществляют задуманное, но терпеливо ждут, пока их жертва пропоет псалмы, потом канон, дожидаются, пока он кончит заутреню, произнесет молитву перед иконой.

В житиях общим местом было отмечать телесную красоту святых, особенно молодых, рано погибших, мучеников. («Телеса мученьчьская… красима», – провозглашает в своем «Слове о всех святых» Иоанн Златоуст.) Красота Бориса и Глеба отмечается на протяжении всего «Сказания». Борис, например, перед смертью «помышляаше о красоте… телесе своего», окружающие его жалеют, в том числе и за то, что «красота тела твоего увядаеть». После смерти тело святого не просто осталось нетленно, оно чудесным образом «светло и красьно и целе и благувеню имуще». Автор подробно и торжественно описывает это явное свидетельство славы небесной своего героя. Вместе с тем описание внешности Бориса в заключительной части «Сказания» не соответствует традиционному облику христианского мученика с обязательно присущими ему чертами аскетизма, возвышенной духовности, глубокой внутренней веры. Его облик скорее напоминает доброго молодца из народной лирической песни: «Телъмь бяше красьнь, высокъ, лицьмь круглъмь, плечи велице, тънъкъ въ чресла, очима доброаама, веселъ лицъмъ… крепъкъ телъмь…».

Чрезвычайно чуткий к движению чувств своих героев автор нетрадиционно эмоционален и сам. Чувства его, как и у героев, раздваиваются: он с теми, кто готов плакать, узнав о гибели братьев, сострадает юношам, но одновременно он и радуется тому, что Русская земля обрела своих святых заступников. Высшего эмоционального накала речь автора достигает в заключительном панегирике героям, где дается обобщенная нравственно-этическая оценка их подвига. Взволнованно-жалостная или гневная тональность здесь сменяется торжественно-патетической, авторская речь наполняется фразеологией гимнографического звучания. Общенациональная и общехристианская значимость произошедшего подчеркивается частым употреблением слова «все»: «по всьемъ сторонамъ и по вьвемъ землямъ преходяща, болезни вься и недуги отъгонита», «всехъ милуя и вься набъдя» и т. д.

Стиль «Сказания» характеризует обилие выдержек из Псалтыри, Паремийника, частое удвоенное и утроенное сопоставление героев с библейскими персонажами, нагромождение синонимических выражений, отражающих либо экспрессивное состояние героев («сльзами горкыми и частыимь въздыхашемь и стонаниемь многым»), либо нравственно-этическую оценку происходящего («оканьный трьклятыи Святопълкъ съветьникы всему злу и началникы всей неправьде»). Амплификация, таким образом, в этом памятнике направлена и на украшение речи, и на резкое усиление смысла и значения самых важных, по мысли автора, душевных качеств героев, на концентрированное выражение их эмоциональных состояний. Так, поданный сплошь в удвоенных выражениях плач Бориса по отцу, передает не просто печаль, но отчаянье героя, острое осознание им своего одиночества, щемящее предчувствие трагической развязки, безграничную боль сына, утратившего отца: «Увы мне, свете очию моею, сияние и заре лица моего, бръздо уности моеъ, наказание недоразумия моего! Увы мне, отьче и господине мой! Къ кому прибегну, къ кому възьрю? Къде ли насыщюся таковааго благааго учения и наказания разума твоего? Увы мне, увы мне!…» (Увы мне, свет очей моих, сияние и заря лица моего, узда юности моей, наставник неопытности моей! Увы мне, отец и господин мой! К кому прибегну, к кому обращу взор свой? Где еще найду такую мудрость и как обойдусь без наставлений разума твоего? Увы мне, увы мне!). Если плаче Бориса в основном используются приемы ораторской прозы (риторические возгласы, вопросы, обращения, чередование структурно однотипных предложений), то в плаче Глеба по отцу и брату больше слышны народно-поэтические традиции.

Несомненно, что автор «Сказания» был знаком с известными в то время греческими житиями и памятниками старочешской литературы вацлавского цикла (жития Вячеслава Чешского и его бабки княгини Людмилы) и во многом на них опирался. Однако произведение высоких собственно литературных достоинств «Сказание» все же было несовершенно именно с точки зрения канонических традиций агиографии. Повышенная лиричность и патетика, острый драматизм повествования, живые черты характеров героев, влияние летописной манеры повествования (точная передача фактов, упоминание дат, личных имен, географических названий) делали «Сказание» малопригодным для отправления церковных богослужений. С разрастанием культа святых Бориса и Глеба у Русской Церкви возникает острая потребность в новой литературной обработке сюжета более соответствующей агиографическому канону. За эту задачу берется инок Киево-Печерского монастыря Нестор. Написанное им в 30-е гг. XI в. «Чтение о житии и о погублении блаженную стратотерпцу Бориса и Глеба» представляет уже классический образец канонического жития византийского типа.

В полном соответствии с каноническими требованиями житийного жанра «Чтение» Нестора повествует о всей жизни братьев-князей, а не только об их «погублении», и имеет трехчастную структуру. Начинается оно широко развернутой предысторией – от сотворения Богом мира и человека. В духе публицистического «Слова о Законе и Благодати» Илариона Нестор обозначает место русского народа во всемирной истории и говорит об особом призвании Русской Церкви в истории христианства. Страстотерпческому подвигу Бориса и Глеба он придает общехристианское значение.

В качестве основного фактора формирования нравственного облика Бориса и Глеба Нестор указывает на крещение Руси их отцом князем Владимиром. Жизненное поведение братьев-княжичей сызмала определяет желание стать Божьими угодниками. Крепче, чем родственные, связывают их узы духовные. Борис обращается к Богу с молитвой: «Владыко мой Иисусе Христе, сподоби мя, яко единаго от тех святых и даруй ми, по стопам их ходити»1; обученный грамоте («в разуме сый»), он неустанно читает жития и мартирии святых, а Глеб, еще «детеск телом», слушает его день и ночь. Отроки поражают окружающих своим благочестием, кротостью, милосердием, нищелюбием. Но главная христианская добродетель братьев – послушание. Если по юности своей Глеб не принимает никакого участия в мирских делах, то Борис женится и правит «областью», которую дает ему в удельное княжение отец. Несмотря на эти поступки, расходящиеся с общепризнанными представлениями о святости, образ его не обмирщается, ведь вступает он в брак против своего желания лишь «послушания ради отца». Уже как государственный деятель Борис проявляет милосердие «не точию же к убогим, но и ко всем людям», успешно отражает набег печенегов. Правда, в отличие от князей-витязей из летописных рассказов, достигавших побед в силу личной воинской доблести, ему нет нужды обнажать меч, он духовный воитель, и его непобедимость – это следствие несокрушимости той высокой идеи, которую он исповедует. Если в «Сказании» так и остается неясным, почему Борис с дружиною «не обретъшю супостатъ своихъ», то для Нестора здесь все очевидно: печенеги «бежаша не дерзнувша стати блаженнаму».

Несомненно, что в описании жизни Бориса и Глеба до их «погубления», Нестор опирался не столько на конкретные жизненные факты, которые он мог и не знать, сколько на уже ставшие к этому времени традиционными в византийской агиографии сюжетные схемы. В уста героев он вкладывает пространные выражения кротости и благочестия; в соответствии с литературно-этикетными требованиями несравненно шире и последовательнее, по сравнению со «Сказанием», разворачивает уподобления изображаемых лиц и событий с библейскими и евангельскими персонажами и эпизодами, героями других житий. Рассказ о крещении Владимира сопровождается ссылками на аналогичное обращение раннехристианского мученика Евстафия Плакиды. Владимира Нестор величает «вторым Константином», ибо и тот и другой, «просвященные Святым Духом», стали крестителями своих народов. Борис, в крещении Роман, как и его небесный покровитель Св. Роман Сладкопевец, пользуется особой милостью Богоматери, «измлада виде ся полн духа святаго». Глеб, в крещении Давид, подобно библейскому Иосифу Прекрасному, особо любим отцом своим, что вызывает у его брата Святополка зависть и злобу. Святополк бесславно гибнет на чужбине подобно Юлианию Отступнику.

Придерживаясь обобщенно-схематической манеры изложения, Нестор, в отличие от автора «Сказания», во многих случаях не называет исторические факты, лица, места; индивидуальные черты в портретах героев выражены неотчетливо. Гибель братьев в междоусобной борьбе превращается в «Чтении» в абстрактный нравоучительный пример. Страдающие, человечные в своей слабости у автора «Сказания», в «Чтении» Нестора они предстают аскетично-суровыми и торжественно-возвышенными в своем стремлении к идеалу. Ничто не может смутить дух героев в их религиозном рвении, в их преданности идее. Если в «Сказании» Борис потрясен известием о смерти отца, душа его наполняется земной скорбью, которая изливается в потоке горестных слов, то в «Чтении» его захватывает чувство христианской умиротворенности. В своей заупокойной молитве он ставит своего отца рядом с Авраамом, Исааком, Иаковым и утешается мыслью об ожидаемом каждого праведника блаженстве в загробном мире.

Следуя традициям византийской агиографии, Нестор выразительно-торжественен в изложении самого «погубления блаженую страторпцю». Герои его не боятся, не трепещут перед лицом смерти, а с радостью принимают ее, их души наполняет восторг, они предчувствуют уготованную им Божью благостыню. Слезно-жалостливые мольбы Глеба о пощаде в «Сказании» у Нестора заменяются молитвенной просьбой героя, чтобы душу его приняли «ангели светлии». Он тоже проливает слезы, но слезы его уже только знак высокого накала радостного чувства. Столь контрастное несходство между крайне экспрессивными предсмертными монологами героев «Сказания» и торжественно возвышенными речами героев «Чтения», между взволнованной авторской речью в первом произведении и риторическим слогом, выдержанным в духе эпического спокойствия и даже бесстрастности во втором, объясняется разностью идейно-поэтических задач, которые ставили перед собой писатели. Если неизвестный автор «Сказания» хотел заставить читателя ужаснуться вопиющей беззаконности и жестокости преступления, вызвать у него чувство жалости, то Нестор, прежде всего, чувство благоговейного удивления перед беспримерным подвигом святых. И в этом ему удалось достичь не меньшей, чем в «Сказании», эстетической выразительности. Абсолютную бескомпромиссную идеализацию героев в «Чтении» Нестора следует расценивать не как отход от правды жизни, но как глубоко прочувствованное изображение нравственного совершенства человека, красоты и силы его духа.

В отличие от «Сказания», где, по сути, только кратко указывается, что посмертных чудес мучеников больше «песка морскаго», автор «Чтения» широко разворачивает, картину посмертных чудес, расцвечивает ее множеством деталей. Первое исцеление («чюдо о хромомь») и первые чудесные явления (на Смярдыни, затем в Вышгороде) связаны с именем Глеба. Сюжетная линия Глеба в «Чтении» более развернута, чем линия Бориса. Исследователи отметили и то, что, когда речь идет только об одном из братьев, Борис зовется «блаженным» (39 раз), а Глеб «святым» (41 раз) с одним исключением в каждом случае. Семантическая тонкость в оппозиции этих определений для современного читателя почти не уловимая, имела большое значение в языковом сознании XI в. Ученые предполагают, что первым именно Глеб стал почитаться как святой, поскольку его чистота и невинность соответствовали народному представлению о качествах святого-целителя; канонизировали его раньше (1052 г.), чем Бориса (1072 г.)1. Но когда в начале XII в. почитание братьев трансформировалось в культ святых воинов-защитников Русской земли, как старший брат и воин, Борис выдвигается на первое место. Перенесение мощей в 1115 г. окончательно закрепляет за ним место старшего святого и уже в «Житии Александра Невского» именно он руководит действиями младшего брата, когда они ведут небесное воинство на помощь своему «сроднику».

Более важное место, чем в «Сказании», занимает в «Чтении» Нестора политический аспект братолюбия и послушания. Необыкновенно возвышенной и величественной предстает в «Чтении» идея покорности младшего князя старшему в роду – повиновение ему приравнивается к повиновению Богу. Аскетико-нравоучительный элемент окончательно отступает на второй план перед политической этикой в завершающем «Чтение» похвальном славословии мученикам. Послушание, смирение, терпение провозглашаются как высшие моральные принципы, залог внутреннего единства страны. Автор откровенно дидактичен, призывая князей, подобно святым, соблюдать заповедь послушания старейшему в роду: «Видите ли, братья, коль высоко покорение, еже стяжаста святая к старейшему брату. Си аще бо быста супротивилися ему, едва быста такому дару чудесному сподоблена от Бога. Мнози бо суть ныне датескы князи, не покоряющеся старейшим, супротивящеся им, и убиваеми суть, ти несуть такой благодати сподоблени, якоже святая сия».

Появляется в «Чтении» и новый оттенок в идее жертвенности князей. Они принимают добровольную смерть не только в стремлении приобщиться к сонму святых страстотерпиц, но и чтобы из-за них не пострадали другие. Борис заботится о своей дружине: «Уне есть единому умерети, нежели столику душ»; Глеб в свою очередь провозглашает: «Уняше един за вся умерети». Таким образом, их религиозный подвиг в «Чтении» Нестора становится одновременно и подвигом во имя самого дорогого для древнерусского книжника идеала – Родины, мира и спокойствия на ее просторах.

Княжеские жития – анонимное «Сказание» и «Чтение» Нестора – начинают тот ряд произведений древнерусской литературы, которые посвящены князьям-мученикам – Василько Теребовльскому, Андрею Боголюбскому (жертвы княжеских распрей), Василько Ростовскому, Михаилу Черниговскому, Михаилу Тверскому (герои-патриоты, казненные в Орде). Совершенно иной тип святого подвижника представляет Нестор в другом своем произведении – «Житии Феодосия Печерского».

Личность Феодосия Печерского в духовной культуре средневековой Руси была воплощением монашеского идеала. Хотя официально преподобный Феодосий Печерский был канонизирован в 1108 г., но почитание его как святого началось, видимо, гораздо раньше. Во всяком случае, из летописного рассказа Нестора мы знаем, что в 1091 г. состоялось перенесение мощей знаменитого игумена из пещеры, где он был погребен, в церковь Печерского монастыря. Скорее всего, житие преподобного Феодосия было написано Нестором до этого события в пределах 1089 – 1091 гг. Древнейший список этого произведения, дошедший до нас, входит в состав Успенского сборника конца XII – начала XIII в.

Когда семнадцатилетний Нестор пришел в Киево-Печерский монастырь, он не застал в живых знаменитого игумена и принял постриг при его приемнике – игумене Cтефане (1074 – 1078). Биографический материал для своего сочинения Нестор черпал из еще свежих преданий, не успевших обратиться в легенду, опирался на свидетельства знавших Феодосия старейших иноков. Поэтому и неудивительно то, что если в «Чтении о житии Бориса и Глеба» писатель, отдаленный от своих героев длительным промежутком времени, воздерживался от изображения конкретно-индивидуального, неповторимого, развивал общие места, то в «Житии Феодосия Печерского» он уже дает точные биографические данные, наделяет своего героя личными чертами. В этом его сочинении несравненно больше и ярких, жизненно-конкретных картин монастырской и мирской жизни Киевской Руси.

В качестве литературных источников, которыми пользовался Нестор, исследователи называют жития святых Евфимия Великого, Иоанна Молчальника, Феодора Студита, Иоанна Златоуста. Но прежде всего Нестор опирался на переводные «Житие Саввы Освященного» и «Житие Антония Великого». В подвигах именно этих святых, которых церковь почитала как основоположников иночества, Нестор искал аналогии подвигам своего героя – одного из зачинателей русского иноческого подвижничества. В отдельных случаях Нестор почти дословно заимствует обширные фрагменты из византийских житий. Так, например, описание прихода отрока Феодосия в пещеру Антония списано из «Жития Саввы Освященного». Но все же, как правило, писатель идет по иному пути – пути творческой переработки заимствованного. Отдельные сравнения и уподобления он разворачивает в целые эпизоды, традиционные сюжетные мотивы приближает к русской действительности, использует их для отклика на самые актуальные проблемы в политической, церковно-монастырской, духовной жизни своего времени.

В полном соответствии с агиографическим каноном произведение Нестора имеет трехчастную структуру. Введение содержит традиционные формулы самоуничижения автора. Он сетует на свое невежество и молит Бога помочь ему в создании «праведного жития». Обозначаемые цели и задачи сочинения носят ярко выраженный национально-патриотический характер. Нестор подчеркивает, что прославленный русский преподобный «сии последьнии вящий прьвыхъ отьць явися» (в наши дни превзошел древних праведников). Избранность угодника Божиего знаменует избранность Русской земли, расценивается Нестором как утверждение ее славы и величия: «наипаче же яко и въ стране сей так сий мужъ явися и угодьникъ божий».

Центральная часть жития начинается с описания детских лет святого. Родился он в городке Васильеве, что на реке Стугне юго-западнее Киева, в родовитой, богатой и благочестивой семье. Когда на восьмой день после рождения ребенка его понесли крестить, священник «сьрьдьчьныма очима прозря, еже о немь яко хощеть измлада Богу датися» и нарекает его Феодосием (с греческого – «данный, посвященный Богу»). Описывая такое пророческое наречение младенца, Нестор, по всей видимости, опирался не на биографические данные, но на литературные традиции византийской агиографии. Скорее всего, Феодосий это второе, монашеское имя преподобного, данное ему при пострижении Антонием Печерским. И в последующих рассказах о детстве героя, примерах, иллюстрирующих что «духъ святый измлада въселися въ нь», немало общих мест, характерных для византийских житий. Так, отрок «хожаша по вся дьни въ цьркъвь божию, … къ детьмъ играющимъ не приблежашеся якоже обычай есть унымъ, и гнушашася играмъ ихъ» (ходил каждый день в церковь божию… не приближался он к играющим детям, как это в обычае у малолетних, и избегал игр их). Но вот то, что Феодосий сызмала стремится к духовному просвещению, страстно желает «датися на учение божьствьнныхъ книгъ» (поучиться божественным книгам) делает его фигуру особенной в сонме тогдашних святых. Многие прославленные греческие подвижники, как, например, Антоний Великий (III – IV вв.), не желали учиться, аскетически отвергали книголюбие. Феодосий же именно усердием и успехами в учении поражает окружающих: он «послушая божьствьнныхъ книгъ съ всемъ вниманием … въскоре извыче вся граматикия, и якоже всемъ чюдитися о премудрости и разуме детища и о скорем его учении» (со всем вниманием слушал чтение божественных книг… скоро постиг он всю грамоту, так что поражались все уму его и способностям и тому, как быстро он научился). И в последующем, уже будучи игуменом, он не раз будет выступать в роли просветителя, сам заниматься книжным делом и как духовный пастырь всячески воспитывать в своих учениках любовь к книге.

Отроческие годы святого проходят в Курске, куда его семья переселяется повелением князя. После смерти отца, когда Феодосию исполняется тринадцать лет, более чем книголюбие и прилежание в учебе его поведение начинает определять аскетизм, смирение, культ страдания. Желая быть «яко единъ изъ убогихъ», он ходит в одежде, которая «худа и сплатана» и предается смиренному трудничеству: «Начатъ на труды паче подвижьней бывати, якоже исходити ему съ рабы на село и делати съ всякыимь съмерениемъ» (Стал он еще усерднее трудиться и вместе со смердами выходил в поле и работал там с великим смирением). Подвиг опрощения, социальное уничижение, приближающееся к юродству, занимает важное место и в дальнейшей жизни Феодосия. Убежав из дома в «иный град», он избирает для себя ремесло просвирника, по мнению матери, унижающее достоинство его рода. На ее упреки он возражает, что это труд над Телом Христовым: «То кольми паче лепо есть мне радоватися, яко содельника мя съподоби господь плъти своей быти» (Как же не радоваться мне, что сподобил господь меня приобщиться к плоти своей). Став уже знаменитым игуменом, по-прежнему не гнушается он самой черной и тяжелой работы, по-прежнему носит «худы ризы». Последнее однажды не позволило простому повознику распознать в нем авторитетнейшее духовное лицо, к советам которого прислушивается сам князь. Он заставил святого слезть с повозки и сесть верхом на коня. Каково же было его смятение и ужас, когда смиренному и кроткому монаху, которого он заставил работать вместо себя, стали кланяться проезжающие мимо бояре, а встречать его вышла вся монастырская братия.

На упреки матери, заботившейся о чести своего рода («тако ходя, хулу бо наносиши на родъ свой»), отрок отвечает ласковой и кроткой проповедью. Не хулу, но славу он приносит своему роду, поскольку «Господь бо наш Иисусъ Христосъ сам поубожися и съмерися, нам образ дая, да и мы его ради съмеримъся. Пакы же поруганъ бысть, опльваемъ, и заушаемъ, и вься претьрпевъ спасения ради нашего. Кольми паче лепо есть нам трьпети да Христа приобрящемъ» (Сам господь Иисус Христос подал нам пример уничижения и смирения, чтобы и мы, во имя его, смирялись. Он то ведь и поругания перенес, и оплеван был, и избиваем, и все вынес ради нашего спасения. А нам и тем более следует терпеть, тогда и приблизимся к Богу). Мать «чюдивъшися о премудрпости отрока» отступает, и Феодосий «на прьвый подвигъ възвратися». Сверстники издеваются над ним, блаженный же все насмешки их «съ радостию приимаше, съ молчаниемъ и съ съмирениемъ». Подобные описания самоуничижения и смирения святых с обязательностью входят в житийный канон не случайно. Это антитеза гордыни, т. е. того греха, который привел человека к падению. Смирение предвидит бессилие собственной природы человека, его плотского начала.

Борясь с искушениями плоти, со страстями юности, «дыша рвением Божиим» Феодосий прибегает к более суровой аскезе – он надевает вериги. Подражая знаменитым святым-аскетам, он так туго опоясался железной цепью, что она начала вгрызаться в тело. Манит отрока и Святая земля, место, где «господь наш Иисус Христос плътию походи», но его благочестивая попытка уйти вместе с паломниками кончается неудачей. «Благый же богъ не попусти ему отъити отъ страны сея», – объясняет Нестор. Святому от рождения предназначено было быть пастырем в родной стране. Мать Феодосия через три дня, настигнув беглеца, «отъ ярости же и гнева мати его имъше и за власы, и поверьже и на земли своима ногама пъхашети и страньныя же много укоривъши, возвратися въ домъ свой, яко некоего зълодея ведущи съвязана» (в гневе вцепилась в волосы и, повалив его на землю, стала пинать ногами и осыпала упреками странников, а затем вернулась домой, ведя Феодосия связанного, точно разбойника). И дома она его избивает «дондеже изнеможе» (пока не изнемогла) и возлагает ему на ноги оковы. «Съ радостию», как муку за веру, воспринимает свои страдания «божественный уноша». В переводных житиях также нередко рассказывалось о подобном препятствовании близких желанию отроков уйти из семьи, обречь себя на лишения и страдания. Так, в «Житии Феодора Сикеота» описывается, как отрок ходил по ночам в церковь, а мать, разыскав его там, в гневе тащила его за волосы домой.

Но призвание юного Феодосия к подвижническому служению Господу уже замечено: «властелинъ града того, видевъ отрока въ такомь съмирении и покорении суща, възлюби и зело и повеле же ему, да пребываеть у него в церкви». То, что мать подолжает «бранити ему овогда ласкою, овогда же грозою, другоици же биющи», вовсе не отрицает христианское ее благочестие. Упорство ее Нестор связывает с кознями дьявола: «Ненавидяй же исперва добра золодей врагъ, видя себе побежаема съмерениемъ богословесьнааго отрака, и не почиваше, хотя отвратити и от таковаго дела. И се начатъ матерь его поущати, да ему избранить таковааго дела» (Искони ненавидящий добро злой враг, видя, что побеждаем он смирением божественного отрока, не дремал, помышляя отвратить Феодосия от его дела. И вот начал внушать его матери, чтобы запретила она ему дело это). Своего сына мать «любяше бо и зело паче инехъ и того ради не терпяше без него» (любила больше других и жизни своей не мыслила без него) и эту земную любовь Нестор осуждает, противопоставляя ее небесной любви Феодосия к Богу. В портретной характеристике матери святого агиографом как раз и выделяется главное, что определяет драматическое противостояние двух любящих друг друга людей – ярко выраженное земное, материальное, плотское начало, столь контрастно оттеняющее стремление ее сына к духовному, горнему, к умерщвлению плоти: она была «… телом крепка и сильна, якоже муж. Аще кто бо не видевъ ея, ти слышааше ю беседующу, то мьнети мужа ю суща» (…телом крепка и сильна, как мужчина. Если кто слышал, как она говорит, но не видел ее, мог подумать, что это говорит мужчина). Нестор проявляет недюжинное писательское мастерство, изображая порожденные страстной любовью к сыну переходы в поведении женщины от гнева к нежности, от побоев к ласке. Рисуя исполненные жизненного драматизма коллизии материнской любви к сыну, создавая образ тоскующего, бессильного в своем протесте человека, который может вызвать у читателя сочувствие и понимание, Нестор нарушает схематичную прямолинейность обрисовки образов в средневековой агиографии.

Ни побои, ни оковы, ни ласковые уговоры не могут отвратить Феодосия от избранного им пути. Такой своей религиозной неукротимостью он не похож на героев предыдущего произведения Нестора. Св. Борис «послушания ради отца» даже вступает в брак и, «поставленный на область», выполняет воинские обязанности удельного князя. У Феодосия Печерского не послушание, но аскетизм становится господствующей чертой характера, в своем неудержимом стремлении «датися Богу» он то и дело ослушивается свою мать, хитрит и нарушает слово.

Чем дальше и упорнее идет Феодосий по избранному пути, тем больше духовно чуждой становится ему круг родных, бытовой уклад его семьи. Он постоянно «помышляаше, како или кде пострещися и утаитися матере своея» (помышляет как бы и где постричься и скрыться от матери своей). В третий и последний раз он бежит из дома и бежит теперь уже в Киев – центр христианского просвещения Древней Руси. Но «видевъше отрока простость и ризами же худами облаченна» (видя простодушного отрока в бедной одежде) ни один монастырь не хочет его принять. Нестор объясняет: «Бог изволивъшю тако» – служить ему было предназначено в другом месте. Юноша приходит на берег Днепра, к пещере, где живет отшельник Антоний, и тот «прозорочьныма очима прозря», что юношу ждет славная доля «възнаградити самъ местъ то и манастырь славьнъ сътворити на събьрание множеству чернец» (создать на этом месте славный монастырь, куда соберется множество чернецов). Второй после Антония пришелец в пещеру пресвитер Никон постригает отрока (около 1058 г.), и вскоре Феодосий становится не менее почитаемым подвижником, чем его учителя.
Мирское имя Антония Печерского неизвестно. Родился он в городе Любиче, пострижен на Афоне. Вернувшись на Русь, жил в пещере на берегу Днепра до своей смерти в 1072 г. Житие этого святого не сохранилось, о существовании его нам известно из упоминаний о нем в Киево-Печерском патерике.

Никон, по прозвищу Великий, был составителем летописного свода, предшествовавшего «Повести временных лет». Никон был игуменом Печерского монастыря с 1078 по 1087 гг. и играл большую роль в политической жизни Киевской Руси того времени. Некоторые исследователи полагают, что Никон – иноческое имя Илариона, первого митрополита-русича, который постригся в Печерский монастырь после того как его вынудили оставить Киевскую митрополию.


Первую свою победу иноком, разгоняющим «тьму бесовскую», Феодосий одерживает над своей матерью. Четыре года ей понадобилось, чтобы найти своего сына, но тот отказывается выйти к ней из пещеры. В переводных патериках встречаются примеры, когда отроки в своем суровом религиозном рвении отказывались видеть свою мать (Феодор Освященный, Пимен, Симеон Столпник). Однако мотивы такого поведения Феодосия более жизненно-конкретны: он боится вновь попасть под власть деспотической материнской любви. Монолог матери у пещеры необычайно выразителен, наполнен искренним чувством горести. В отчаянии она грозит покончить с собой: «Не трьплю бо жива быти, аще не вижю его сама ся погублю пред двьрьми пещеры сея, аще ми не покажеши его» (Не могу я жить если не увижу его. Сама себя погублю перед дверьми вашей пещеры, если только он не покажется мне). Уговаривает сына выйти к матери и Антоний. «Не хотя ослушатися старца», Феодосий соглашается на свидание. На этот раз победа в их поединке остается за ним. «Богъ же услыша молитву угодьника своего»: мать Феодосия постригается в киевском женском монастыре св. Николы и «поживъши же ей добре исповедании лета многа, съ миръмь усъпе». Так завершается путь матери Феодосия – волевой, властной женщины вначале и смиренной, отрешенной от мира постриженицы в финале.

О своей жизни и юности своего сына, мать Феодосия поведала келарю Киево-Печерского монастыря Федору. Его рассказы и легли в основу повествования Нестора. Эта часть жития наиболее сюжетно цельная, биографически конкретная. В дальнейшем описании монашеских трудов преподобного отсутствует сквозной сюжетный стержень, повествовательное здание строится из ряда вполне завершенных по своей структуре новелл. Каждый эпизод из жизни святого представляет как бы ступеньку в его восхождении к новым духовным совершенствам.

Первые годы жизни святого в пещере характеризуют подвиги сурового умерщвления плоти. Ночью, обнажившись до пояса, Феодосий поет псалмы, в то время как комары и оводы терзают его тело. Он носит власяницу, спит «сед на столе» (сидя на стуле), ест только сухой хлеб и сырые овощи «и никто же его николи же виде… воду възливаюца на тело, разве тъкмо руце умывающа». Помимо церковно-уставных обязательных молитв молится он с плачем, «часто к земле колена преклоняя», ночью. Ночной порой, во время таких уединенных молитв, подвергают подвижника искушениям и страхованиям, «скорби и мечтаниям» бесы. Перо Нестора переплетает в описаниях ночных видений святого восточные и национально-русские элементы: одни бесы едут на колесницах, другие бьют в бубны и дудят в сопели – скоморошечьи инструменты. В византийских мрачных традициях демоноборчества святых описывается в житии, как преследует преподобного «пес черен», а в духе народных быличек – изгнание Феодосием бесов из хлева монастырского села, где они мучили скот. Как «храбърь силенъ» (могучий храбрец) выступает святой против «мъножьства пълковъ невидимыхъ бесовъ». Став игуменом, помогает он побеждать их и своей пастве. Когда инок Иларион, замученный ночными страхованиями (приподняв стену, бесы кричали «Семо да влеченъ будеть, яко стеною подавленъ» (Сюда волоките, придавим его стеной)), хочет поменять келию, Феодосий не разрешает этого сделать: «злии дуси» будут «похваляться, яко победивъше тя». В конце концов, молитвами преподобного бесы «пакоствующиа в области его» изгоняются.

Все свои подвиги благочестия Феодосий совершает тайно. Он скрывает от окружающих свое христианское рвение, никому не рассказывает о явившихся ему видениях, о совершившихся его молитвой чудесах. Свидетелей, очевидцев чудес он просит хранить тайну; объясняя чудо, он всегда ссылается не на свою молитву, но на молитву всей братии. Так еще и еще раз в житии подчеркивается одна из благочестивых черт святого – «смирение истинное». Проявляется оно и в том, что игумен не чурается тяжелого физического труда, «делаа по вся дни руками своима»: носит воду, мелит жито, рубит дрова. На просьбу келаря дать ему в помощь свободного от иноческих обязанностей монаха, Феодосий неизменно отвечал: «Я свободен», личным примером воспитывая в своей пастве трудолюбие и смирение.

Подвижничеством своим Феодосий «вься преспевоаше» (всех превзошел) и братия «зело дивящеся съмерению его и покорению». Не случайно Антоний, не захотевший быть игуменом Печерского монастыря, попечение о братии оставляет Феодосию: «Кто болей в вас, як же Феодосий послушьливыа, кроткы, смереный, да сь будет вам игумен». Если Антоний предпочитал затворничество («бе обыкл един жити… не терпя всякого мятежа и молвы» свидетельствует Нестор), то Феодосий, став игуменом, стремится гармонизировать молитвенную и деятельно-трудовую стороны иноческой жизни. Индивидуальные аскетические подвиги Антония хоть и вызывали восхищение, но в эпоху начального утверждения в обществе христианской морали и идеологии не могли быть признаны как образец для подражания. Время требовало от подвижника не только молитв и бдений, но и активной деятельности, направленной на спасение ближних от «тьмы бесовской». Ревностная проповедь слова Божия, деятельная любовь к ближнему, милосердие осмыслялись Феодосием как истинное служение Господу, как высшая форма любви к нему. Поэтому преподобный не только не изолировал свой монастырь от мирской жизни, но, напротив, устанавливал с ней самую тесную связь.

Конечно, прежде всего, Феодосий в «Житии» Нестора предстает как святой – «поистине землъный ангелъ и небесный человекъ», но и не в последнюю очередь как энергичный организатор, первый руководитель идеологического и духовного центра тогдашней Руси. Он деятельно строит монастырь, который уже в самом скором времени «паче солнца воссия добрыми делы». Его предшественник игумен Варлаам построил вне пещеры деревянную церковь, Феодосий же выносит на поверхность земли и келии монахов, закладывает каменные стены обители. Тем самым был положен конец собственно пещерному иноческому общежительству. В пещере остались Антоний и некоторые его последователи-затворники. Если в конце 1050-х гг. печерская братия была немногочисленна (Нестор называет пятнадцать человек, «Повесть временных лет» – двенадцать), то к концу жизни игумена иноков уже более ста. Монастырю охотно жертвовали, христолюбцы отписывали ему даже села. Постепенно под руководством «трудника» и талантливого администратора Феодосия формируется крупное и богатое монастырское хозяйство. Но при этом игумен строго придерживается принципа «не имети упования имением» (не придавать значения богатству). Он расточительно милосерден, что не раз вызывало ропот братии. Однако отданное им каждый раз восполняется сторицей. Основные чудеса, совершенные преподобным при жизни, как раз и связаны со спасением порученной ему паствы от нужды и голода, с чудесным наполнением монастырских закромов. В самые критические моменты то перед игуменом появляется в сиянии отрок в воинской одежде и молча отдает ему золотую гривну, то от неизвестного боярина монастырь получает три телеги съестных припасов. В другой раз Феодосий отдал священнику из города для литургии вино, хотя запасы его в монастыре подходили к концу. Озабоченному этим пономарю игумен обещает: «нами богъ да попечеться». И, действительно, вскоре от некоей женщины привозят в обитель три воза с корчагами вина.

Божественные силы оберегают братию и от осквернения «хлебом нечистым» – в монастырь прибывает воз «чистых» хлебов и, от того, чтобы братия не заливала в день Успения Богородицы в лампады масло «от земных семень избити», – некто посылает в обитель «корчагу велику, зело полну масла древянаго».

Писательский талант Нестора проявился в умении придать чудесному высокую степень достоверности. В случае с золотой гривной, утверждая неземную природу этого дара, Нестор приводит в ярких деталях распросы Феодосием привратника и клятвенные заверения последнего, что монастырские ворота были заперты и к ним даже никто не подходил. В других случаях жизненную достоверность чудесному придает некоторая натуралистичность деталей, например, осквернившая пищу сваренная жаба или утонувшая в лампадном масле мышь. Картина чудесного становится выразительно наглядной, когда Нестор отмечает, что пустой сусек не просто по молитве Феодосия наполняется мукой, но ее так много, что она просыпается через край.

То, что монастырь находится под Божьей опекой, показывают чудеса и другого рода – чудесные явления, видения и вещие сны. Так, боярину, забывшему о своем обете пожертвовать обители две гривны золота, напоминает об этом видение иконы Богородицы и громовой голос: «Почто се Клименте ижа обеща ми ся дати, и несе ми далъ» (Почему Климент не даровал ты мне того, что обещал?).

«Некий» человек видел ночью над монастырем неземной свет и в сиянии – преподобного Феодосия, а затем и другое чудо – огненный столб от купола церкви («пламень великъ зело от вьрьха цьркъвьнаго ишьдъ»). Один из княжеских бояр также ночной порой видел церковь под самыми облаками, но пока он доскакал на коне до монастыря, церковь опустилась и стала на свое место. В другом случае похожее чудо описано более подробно: когда разбойники, собравшись ограбить церковь, подошли к ней, она поднялась вместе с молящимися так высоко, что «не мощи имъ дострелити ея». Чудо двукратного вознесения монастырского храма под облака выглядит как смелая метафора устремленности к небу.

В ранний период православия на Руси, когда еще только шел динамичный процесс усвоения христианства, русские монастыри не имели уставов. Феодосий, став игуменом, чувствует его необходимость и посылает за самым строгим из известных тогда его вариантов – уставом Студийского монастыря.
Феодор Студит, наиболее авторитетный знаток теории и практики иночества, был с 789 по 825 гг. настоятелем монастыря в Константинополе. Суровость принятого Феодосием устава имело особое значение, он должен был способствовать утверждению духовного, морально-политического авторитета монастыря в стране, независимости его от «клирик софейских» (т. е. митрополита-грека)
Основными принципами устава Студийского монастыря были общежительство иноков, отсутствие личной собственности, безоговорочное подчинение игумену, обязательный труд. В духе практики монашеского аскетизма Египта и Синая труд и физический, и молитвенный рассматривался Феодосием как одна из высших жизненных ценностей, как важнейшая форма борьбы с искушениями. «Работающего монаха искушает один бес, а на праздного нападает бесчисленное множество бесов», – писал св. Иоанн Кассиан (IV в.)2. Сам пример высочайшего смирения и кротости, Феодосий и братию прежде всего учит «не возноситися ни о чемь же, нъ съмерену быти мни мниху, а самому мьньшю всьхъ творитися и не величатися нъ къвьсемъ покориву быти» (не зазнаваться, а быть смиренными, самих себя считать недостойнейшими из всех и не быть тщеславными, но быть покорными во всем). Все иноческие обязанности он требует выполнять по чину и с благоговением. Благочинием иноков объясняет игумен то, что простая еда (хлеб, чечевица, рыба), приготовленная в монастыре, кажется князю Изяславу вкуснее разносолов на его столе. Преподобный, «не хотяше никакоже прилога творити» (не желая собирать сокровища в монастыре), ходит по келиям и отбирает у иноков все лишнее из одежды или еды, а затем «въ пещь въметаше, якоже вражию часть сущю и прислушание греху» (бросал в печь, считая за дело рук дьявольских и за повод для греха). Обыкновенно кроткий и милостивый, игумен становится нетерпимым к ослушанию, если оно проистекало из алчности или хозяйственного расчета. Когда бережливый келарь делает без разрешения припасы «зело чистых» хлебов, преподобный велит выбросить их в реку: излишняя предусмотрительность, по его мнению, часто превращается в стяжательство.

Показывая высокий пример милосердия, преподобный Феодосий Печерский никогда не отказывает просящим, зачастую отдавая последнее. Он строит дом «нищим, слепым, хромым, трудоватым (больным)», на содержание которого расходуется десятая часть монастырских доходов. Каждую субботу посылает игумен в городскую тюрьму воз хлебов. Такая расточительность казалась братии неоправданной, детальное соблюдение строгого устава -– излишне суровым, и потому Феодосию случалось «от ученик своих многажды укоризны и досаждения приимати».


По всей видимости, после смерти Феодосия строгий уставной быт недолго продержался в монастыре. Так, уже в Киево-Печерском патерике (первая треть XIII в.) в описании монастырского быта трудно найти отчетливые приметы студийского устава.
Монахи обители уступают своему игумену в трудолюбии, смирении, благочестии. Само собой подразумевающиеся их добродетели как бы меркнут перед беспримерным подвижничеством Феодосия. Игумен «и на дело прежде всехъ исходя, и въ церкви преже всех обреташеся», ест он «хлебъ сухь», в то время как братия сыр, чечевицу и рыбу, он «воду пиа… всегда бе», а иноки часто – мед.

Наставляя братию, духовный пастырь не прибегает к наказанию, но старается поучить сердечными внушениями, ласковым словом, он «не бо николи же бе напраси, не гневлив, ни яр очима, но милосерд и тих». Представление о характере его бесед с нерадивыми иноками могут дать дошедшие до нас его «поучения»2. Даже с беглыми монахами Феодосий необыкновенно мягок и терпелив, он сердцем плачет о них, молится за них Богу и с радостью принимает обратно в монастырь. Необычайно милостив он и с разбойниками, пытавшимися ограбить монастырь, а его обитателей убить. В другом случае, когда привели к нему на суд грабителей монастырских сел, он после беседы отпускает их; раскаявшись, они с тех пор стали жить собственным трудом.

Феодосий был духовным наставником не только монастырской братии, но и многих мирян. Частый гость он у князя и бояр, которые исповедывали у него свои грехи. Такое «покаяльное отцовство» являлось мощным средством религиозно-нравственного влияния на светское общество. Преподобный проявляет себя как просветитель и блестящий оратор: «многашьды же сего блаженого князи и епископы хотеше того искусити, осиляюще словесы, нъ не возмогаша и акы о камекъ бо приразивъшеся отскакаху» (Много раз князья и епископы хотели искусить того блаженного, в словопрении одолеть, но не смогли и отскакивали, словно ударившись о камень). Выступает он и как миссионер: не страшась, ночью, часто уходит он спорить о Христе «къ жидомъ… коря же и досаждая темъ». Духовный авторитет его чрезвычайно велик. Толпы людей стекаются, чтобы услышать прославленного игумена; утратить его расположение боятся сильные мира сего, ищет с ним общения сам князь Изяслав.

Впрочем, взаимоотношения монастыря с княжеской властью складывались по-разному. Нестор пишет, что незадолго до 1062 г. князь Изяслав чуть было не «раскопал» пещеру Антония, когда туда ушли управляющий его домом (в постриге Ефрем) и сын ближнего боярина, в иночестве получивший имя Варлаам. Но когда Антоний с братией решил покинуть обжитое место, князь «убоявъся гнева божиа». Три дня посланцы князя уговаривают иноков вернуться, и они возвращаются с полдороги «яко се некотории храбри от брани, победивъше супостата своего» (словно герои после битвы, победив своего врага).

История же Варлаама во многом повторяет судьбу Феодосия: его неудержимому стремлению к подвижничеству иноческой жизни всячески препятствует семья. Подобно Феодосию, Варлаам «…съврьже одежю съ себе и своима ногама попирашеть ю въ кале, попирая съ теми и злыя помыслы, и лоукаваго врага». Такое нежелание носить «ризы светлыя» имело символическое значение – отречение от земной жизни, ее помыслов. Варлаам отказывается есть, остается непреклонно-холодным, когда жена его по приказу свекра одевается в «тварь всякую на прельщение отроку» и «хожаше пред ним и моляшеть на одре своем». Наконец, отец, «блюдый, да не гладъм и зимою умреть» (страшась, как бы он не умер от голода и холода) разрешает сыну покинуть дом. Выразительно выписана Нестором исполненная глубоким драматизмом картина прощания родных с Варлаамом: «Бы же тьгда вещь пречюдьна и плачь великъ, яко и по мрьтвемь. Рабы и рабыни плакахуться господина своего и яко отъхожааше отъ нихъ, иде жена, мужа лишающися плакашеся, отць и мати великъмъ проважахути и» (И было тогда нечто дивное, и плач стоял словно по мертвому. Слуги и служанки оплакивали господина своего как уходящего от них, с плачем шла следом жена, ибо лишалась мужа, отец и мать рыдали о своем сыне, ибо уходил он от них, и так с громкими стенаниями провожали его). Но вот обитатели пещеры выходят навстречу Варлааму «возрадавашася радостию великою». Так противопоставляются в «Житии» две точки зрения на жизнь монахов: взгляд извне – они мертвы, для мира утрачены, взгляд изнутри – они полны жизненных сил для спасения себя и погрязшего в грехах мира. Поведение матери Феодосия, гнев и скорбь домашних Варлаама и князя Изяслава показывает, что на первых порах утверждения христианской культуры на Руси отношение к служению монахов было неоднозначным, и часто резко отрицательным. Варлаам становится первым игуменом Печерского монастыря, но затем повелением князя уходит игуменить во вновь созданный монастырь св. Димитрия (Димитрий – имя князя Изяслава в крещении).

По прошествии времени великий князь Изяслав «зело любляаше блаженнаго» Феодосия. Он часто приезжает в монастырь, чтобы посетить церковную службу или на беседу с игуменом. Нестор ничего не сообщает, как относился Феодосий к событиям 1068 – 1069 гг., когда Изяслав, чтобы вернуть себе киевский стол, приводит в Киев польские отряды и отпускает их «на покорм». Однако по рассказу из «Повести временных лет» под 1074 г. и по «Посланию о латиньской вере» самого Феодосия мы можем судить, что монастырь в это время был настроен к князю оппозиционно. Антоний Печерский, который каким-то образом оказал поддержку Всеславу Полоцкому, был даже вынужден бежать в черниговские владения младшего Ярославича – Святослава.

Как духовный лидер Руси того времени, Феодосий смело вступает в борьбу с несправедливостью в мирской и политической жизни, он «многим заступник быть пред судьями и князи, избавляя тех, не бо можахуть в чем преслушати его». Мирские дела подсудны преподобному, подчеркивает Нестор, данной ему властью духовной – воплощением силы Христа. Милостивый, смиренный и кроткий наставник, Феодосий, отстаивая правду, блюдя гражданский мир, превращается в сурового и непримиримого обличителя тех, кто нарушает Божьи заповеди и государственные законы. С равной степенью решительности он защищает «обиженную без правды» судьей вдову и князя Изяслава, изгнанного из Киева своими братьями Святославом и Всеволодом. Когда младшие Ярославичи приглашают Феодосия на торжественный обед в честь нового великого князя, преподобный резко отвечает посланцу, что он «не имамъ ити на тряпезу Вельзавелину и причаститися брашна того, исполнь суща и кръви и убийства» (не пойдет на пир Иезавелин и не прикоснется к яствам, пропитанным кровью убиенных). Защищая права старшего брата, Феодосий непреклонно обличает Святослава «яко неправедно сотвориша и не по закону седеша на столе том», посылая ему резкие по содержанию «епистолии». Одну из них, «велику зело», Нестор особо отмечает – дерзкое обвинение узурпатору («Глас кръви брата твоего въпиеть на тя Богу, яко Авелева на Каина») могло стоить Феодосию свободы, а то и жизни. По словам агиографа, Святослав, «разгневася зело и яко левъ рикнувъ на правьдьнааго», хватил эпистолией об пол. Гнев князя не только не останавливает Феодосия, напротив, он усиливает свои обличения. Он готов с радостью пострадать за правду: «жаждаша вельми, еже поточену быти» и даже «готовъ есмь на съмьрьть». Утверждая свое право нравственного руководства светской властью, право обличения сильных мира сего, когда они поступают неправедно, Феодосий заявляет Святославу: «Намъ подобаеть обличити и глаголати вамъ, еже на спасение души, вам лепо есть послушати того» (Нам подобает обличать вас и поучать о спасении души, а вам следует выслушивать это). И настолько был велик авторитет печерского игумена, что князь ему «не дерзну ни единаго же зла и скорбна створити». Еще будучи удельным князем в Чернигове, завидовал Святослав старшему брату, что тот «таковаго светильника имать в области своей».

Со временем Феодосий убеждается в бесполезности своих вызывающе дерзких обличений; монахи и бояре уговаривают его примириться с великим князем. Когда Святослав смиренно сам приезжает в монастырь, это примирение состоялось. Но преподобный вовсе не отказывается от борьбы за правду, он лишь меняет тактику. От резких обличений и укоров он переходит к мягким уговорам, увещеваниям, призывам к братолюбию и послушанию. Князь терпеливо выказывает игумену не меньшее почтение, чем в свою бытность Изяслав, благочестиво посещает его в монастыре, принимает у себя дома. Но все равно вплоть до самой смерти игумена в поминании князей во время службы в монастырской церкви неизменно на первом месте стояло имя Изяслава, как законного престолонаследника, а затем уже имя его младшего брата-узурпатора.


Феодосий каждый год на сорок дней Великого Поста удалялся в пещеру. Прекращая земные труды и всякое общение с людьми, он беседовал в молитве с Богом («единъ къ единому молитвою бесъдоваше»). То, что Феодосий «въ вся лъта устава своего не преступи» далеко не случайно: думы о смерти Христа в муках, молитвы о даровании вечной жизни и прощении за грехи являлись накоплением достойного опыта приятия смерти.
В последние дни своей земной жизни Феодосий тяжело болел. Обессилев от жара и озноба, он три дня не говорил ни слова, и многие уже думали, что он умер. Но после этого он все-таки встал и обратился к собравшейся братии: «Братие моя и отьци! Се, яко уже вемь, время житию моему коньчаваеться, икоже яви ми Господь въ постное время, сущю ми въ пещере, изити от света сего. Вы же помыслите въ себе, кого хощете, да азъ поставлю и вамъ въ себе место игумена» (Братия мои и отцы! Знаю уже, что истекло время жизни моей, как объявил мне о том господь во время поста, когда я был в пещере, и настал час покинуть этот свет. Вы же решите между собой, кого поставить вместо меня игуменом). На следующий день он благословляет названного всеми Стефана, начальника церковного хора, и «учааше и еже о пастве святааго того стада» (поучил его, как пасти святое то стадо). Он называет день своей смерти: «въ суботу, по възитии сълньця, душа моя отлучиться от телесе моего». В назначенное время он вновь собирает братию и наставляет ее в последний раз: «Дай же вамъ благодать, еже работати тому бес прирока и быти вамъ въ едином теле и единемь духъмъ въ съмерении сущемъ и въ послушании. Да будете съвьрьшени, якоже отьць вашь небесный съвьрьшенъ» (Да будет на вас благодать – служить безупречно Богу, и быть всем, как одно тело и как одна душа, в смирении и послушании. И будьте же вы совершенны, как совершенен отец ваш небесный). Святой монах, проведший свою жизнь в трудах и молитвах, не испытывает страха в свой смертный час: «Благословенъ Богъ, аще тако есть то: уже не боюся, нъ паче радуюся отхожю света сего!» ( Благословен Бог, что так свершилось, вот уже не страшно мне, но радуюсь я, что отхожу от света сего). В момент смерти преподобного князю Святославу было дано видеть над монастырем огненный столп; тело святого осталось нетленным, а молитва к нему приносит исцеление и помощь.

Повествуя о человеке, который отрекся от забот и радостей мирской жизни, Нестор не отвлекается на описание быта или пейзажную живопись. Аскезе главного героя соответствует и подчеркнутая простота его слога, отсутствие всякой словесно-стилистической орнаментики, украшающих эпитетов, аллегорий, фигур речи, усиливающих ее выразительность. Малочисленность характерных для житий обширных риторических рассуждений, развернутых уподоблений делает повествование особо сюжетно динамичным. Даже цитаты из Священного Писания Нестор приводит чаще всего в качестве мотивировки движения во внутреннем мире героя, стимула того или иного его поступка. Так, Феодосий окончательно принимает решение постричься в монахи после того, как услышал евангельское: «Аще кто не оставить отьца или матере, и въследъ мене не идеть, то несть мене достоинъ». Подобное «руководство к действию» есть и в случае с Варлаамом: когда до его слуха дошло «слово господнее рекшее «яко удобее есть вельбуду сквозе иглине уши проити, нежели богату въ царствие небесное вънити», отрок уходит из дома. Позднее, составляя свою редакцию «Повести временных лет», Нестор дополнит сведения о Киево-Печерском монастыре и преподобном Феодосии, которые он дал в житии, новыми рассказами, помещая их под 1051, 1074, 1094 гг.




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет