Вячеслав Широнин когнитивная среда и институциональное развитие


Целостное и локализуемое знание



жүктеу 3.74 Mb.
бет10/40
Дата02.04.2019
өлшемі3.74 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   40

Целостное и локализуемое знание


Главное исходное утверждение в этой книге состоит в том, что знание имеет коллективный, целостный характер: при любом способе организации, знание, содержащееся в системе в целом, несводимо к сумме «локальных знаний»; более того, некоторые аспекты знания вообще не локализуемы, они «холистичны».

Каким образом когнитивные системы работают с целостным знанием? Можно отметить следующие три подхода:



  • Голографическое распределение знания по всей системе

  • Выработку общих понятий

  • Знание, воплощенное в грамматике

Как уже многократно упоминалось, любой кусок голографического изображения содержит информацию обо всем изображении в целом, хотя полученное с помощью этого куска изображение будет менее четким, чем если бы использовали всю голограмму. Как мы видели, таково знание в сетях, оно «размазано» по всей системе и накапливается в виде знания элементов сети друг о друге.

Языки и другие знаковые системы обладают свойством сепарабельности, они позволяют отделять локализуемое знание от нелокализуемого. Именно с этим связана их эффективность. Как правило, слово представляет собой более или менее «локализованное» знание, а холистическое знание в знаковых системах сконцентрировано в грамматике.

Содержание слова, т.е. смысл, который оно передает, представляет собой некоторую обособленную частицу – корпускулу – нашего мира, отдельный кусок реальности. Оно выделяет из окружающего мира некоторую «территорию» и дает ей название. При этом в одних случаях информационное наполнение данного слова не имеет отношения к информации, содержащейся в другом слове. Например, слово «птица» мы понимаем совершенно независимо от того, как мы понимаем слово «дым» или слово «ходить».

В других случаях «территории» значения различных слов могут пересекаться. В качестве примера тут можно привести те же слова «птица» и «дым» и слово «белый». Относительно этого слова «белый» тоже можно сказать, что оно выделяет некоторую «территорию» в реальности, однако эта «территория» пересекается с другими, это слово передает общее, диффузное понятие. Ребенок осваивает такое слово по-другому, сравнивая белые и небелые предметы, т.е. способ, которым это слово отсылает нас к реальности, представляет собой несколько иной поведенческий механизм.

Хорошо известно, что значения слов (и других языковых единиц) определяется через два отношения – через отношение данного слова к реальности, и через отношения слов между собой. Тем не менее представляется, что о «территориальной» природе словарной информации говорить можно. Знание в этом случае имеет более или менее локализованный, корпускулярный характер.

Совершенно иной пример дает нам знание, заключенное в грамматических формах. Тот факт, что в полном русском предложении должны присутствовать подлежащее и сказуемое, не говорит нам ничего конкретного. Это общее утверждение о свойствах мироздания, в котором существуют вещи, а во времени происходят события. Для того, чтобы извлечь грамматическое знание из языка, нужны очень небольшие фрагменты устной или письменной речи. Скажем, фонетический состав древнего языка может быть восстановлен по очень небольшому фрагменту текста.

Знание словарного и грамматического типа представляют собой два крайних примера почти чисто корпускулярной и чисто холистической информации, содержащейся в языке. Но выше я говорил о том, что существуют и многочисленные промежуточные формы – сюжет, жанр, стиль, направление, парадигма и т.п. Всё это, так или иначе – информация целостного типа, рассказывающая о картине мира автора сообщения или текста. Она может быть извлечена путем анализа относительно небольших кусков текста. Именно так, например, построена известная книга «Мимесис» Эриха Ауэрбаха, который писал о ней:


Метод современных писателей можно сравнить с техникой некоторых современных филологов, которые полагают, что посредством истолкования нескольких мест «Гамлета», «Федры» или «Фауста» можно узнать больше существенного о Шекспире, Расине или Гёте и об их времени, чем из целых курсов лекций, в которых жизнь их и творчество рассматриваются систематически и в хронологической последовательности; можно привести в пример и настоящее исследование44.
Грамматика естественных языков несет в себе информацию настолько общую, что она может казаться почти тривиальной. Мы видим, однако, что дело обстоит иначе применительно к специальным языкам или к неязыковым знаковым системам. Подчеркнем еще, что знаковые системы позволяют локализовать не только «предметный смысл» понятий, но другие отношения. Они локализуют логику и факты – или, правильнее сказать, создают их. Из всевозможных взаимодействий в системе они выбирают некоторые, которые должны рассматриваться как причины или следствия некоторого события.


Достоевский: голографичность в литературе


Вспомним, как технически устроена голограмма. На объект, изображение которого хотят получить, направляют луч света (обычно от лазера) и фиксируют картину взаимодействия этого луча и света, отраженного объектом45:
Когда записывают голограмму, в определённой области пространства складывают две волны света: одна из них идёт непосредственно от источника (опорная волна), а другая отражается от объекта записи (объектная волна). В этой же области размещают фотопластинку (или иной регистрирующий материал), в результате на этой пластинке возникает сложная картина полос потемнения, которые соответствуют распределению электромагнитной энергии (картине интерференции) в этой области пространства. Если теперь эту пластинку осветить волной, близкой к опорной, то она преобразует эту волну в волну, близкую к объектной. Таким образом, мы будем видеть (с той или иной степенью точности) такой же свет, какой отражался бы от объекта записи.
В результате получается изображение, которое будет не плоским, а объемным, и которое можно видеть в трехмерном пространстве. Оказывается, что аналогичным образом можно получать «объемные» картины не только в буквальном смысле слова, но и добиваться особой выразительности в литературных произведениях. Сравним описанную технику голографии с анализом писательской техники Достоевского в замечательной книге М.М.Бахтина46:
Герой интересует Достоевского не как явление действительности, обладающее определенными и твердыми социально-типическими и индивидуально-характерологическими признаками, не как определенный облик, слагающийся из черт односмысленных и объективных, в своей совокупности отвечающих на вопрос «кто он?». Нет, герой интересует Достоевского как особая точка зрения на мир и на себя самого, как смысловая и оценивающая позиция человека по отношению к себе самому и по отношению к окружающей действительности. Достоевскому важно не то, чем его герой является в мире, а прежде всего то, чем является для героя мир и чем является он сам для себя самого.
Это очень важная и принципиальная особенность восприятия героя. Герой как точка зрения, как взгляд на мир и на себя самого требует совершенно особых методов раскрытия и художественной характеристики. Ведь то, что должно быть раскрыто и охарактеризовано, является не определенным бытием героя, не его твердым образом, но последним итогом его сознания и самосознания, в конце концов последним словом героя о себе самом и о своем мире.
Бахтин противопоставляет технику Достоевского тому, что он называет монологичностью:
В монологическом замысле герой закрыт, и его смысловые границы строго очерчены: он действует, переживает, мыслит и сознает в пределах того, что он есть, то есть в пределах своего как действительность определенного образа; он не может перестать быть самим собою, то есть выйти за пределы своего характера, своей типичности, своего темперамента, не нарушая при этом монологического авторского замысла о нем. Такой образ строится в объективном по отношению к сознанию героя авторском мире; построение этого мира - с его точками зрения и завершающими определениями - предполагает устойчивую позицию вовне, устойчивый авторский кругозор. Самосознание героя включено в недоступную ему изнутри твердую оправу определяющего и изображающего его авторского сознания и дано на твердом фоне внешнего мира.
В нашем примере, приведенном выше, монологичность соответствует плоской фотографии. Достоевский же не фотографирует своих героев, он рисует их объемно в отраженном свете их взаимодействия с внешним миром, друг с другом. Это именно то, что Бахтин называет диалогичностью Достоевского. «Светом», падающим на фигуру героя, здесь служит личность другого героя:
Человек никогда не совпадает с самим собой. К нему нельзя применить формулу тождества: А есть А. По художественной мысли Достоевского, подлинная жизнь личности совершается как бы в точке этого несовпадения человека с самим собою, в точке выхода его за пределы всего, что он есть как вещное бытие, которое можно подсмотреть, определить и предсказать помимо его воли, "заочно". Подлинная жизнь личности доступна только диалогическому проникновению в нее, которому она сама ответно и свободно раскрывает себя.

Правда о человеке в чужих устах, не обращенная к нему диалогически, то есть заочная правда, становится унижающей и умерщвляющей его ложью, если касается его «святая святых», то есть «человека в человеке».


Пример творчества Достоевского и анализ Бахтина представляются мне исключительно важными для понимания особенностей когнитивных сред, не имеющих знаковой природы, но, в то же время, и не действующих, как простая нейронная сеть. Вместо этого представим себе сеть, в которой элементы передают друг другу сложные векторы сигналов, вызывающие в ответ также сложную реакцию принимающего элемента. Знание в такой сети будет накапливаться в виде голографических «картинок», характеризующих взаимодействия каждой пары элементов. В то же время эти частные голограммы будут сливаться в единую общую картину, также не «плоскую», а «объемную». Именно так, по-видимому, работает русская культура.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   40


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет