Вячеслав Широнин когнитивная среда и институциональное развитие



жүктеу 3.74 Mb.
бет15/40
Дата02.04.2019
өлшемі3.74 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   40

Западное христианство

Общественная жизнь строится на основе некоторых самых общих представлений, которые либо прямо задаются религией, либо чаще всего унаследованы от мировоззренческой системы какого-либо вероучения. На Западе всё это отличается от того, что мы имеем у нас в России. Это отличие имеет очень давнее происхождение, и в первую очередь оно проявляется в различиях между западным и православным христианством. В данном случае я пытаюсь говорить в богословских терминах, но на самом деле речь идет об общем взгляде на мир.

Что такое христианство?61 Конечно, почти нелепо пытаться дать на это ответ в нескольких словах. Все же необходимо это сделать, «невзирая на то, что эти страницы нашего исследования будут для не склонного к богословию читателя столь же затруднительными, сколь поверхностными и легковесными они покажутся образованному теологу»62.

Можно сказать, что христианство утверждает, что есть единый Бог и он троичен, это Троица. Он создал мир и им распоряжается. Человек создан по образу и подобию Бога. Христос умер за людей. Переведем это на простой язык: иначе говоря, утверждается, что мир един и развивается закономерно. Мир соразмерен человеку. Трудно пояснить конкретно, что это означает - это не значит, например, что мы, люди, понимаем мир. Но, тем не менее, мир не другой, человек и мир не чужие друг другу. И каждый человек является бессмертной личностью.

Такова самая общая доктрина христианства. Для сравнения вспомним, что представляли собой греческие боги: когда читаешь Илиаду, то возникает ощущение, что боги - это хулиганы, которые выбегают из подворотни и нападают на каких-нибудь врагов-троянцев. Боги болеют то за греков, то за троянцев, помогают им, из-за угла прицеливаются из рогатки кому-нибудь в пятку. Это совершенно другая картина.

Эти самые общие тезисы христианства потом всё время уточнялись, трактовались по-разному, и на этом люди расходились, причем расходились очень жестко и жестоко. Каждая ветка здесь – а их даже гораздо больше – это гражданские войны, кровь, это серьезная борьба:



Рис. 13. Основные конфессии и учения в христианстве63


Вот IV век и V век, разработка учения о Троице – в результате отделились восточные церкви, а как косвенный результат – возник ислам. Потом XI век, разошлись темная и светлая серая линии – это «великая схизма», разделение восточной православной и западной католической церквей. На самом деле XI век - это был момент, когда церкви прокляли друг друга, разделяться же они стали намного раньше – если иметь в виду интеллектуальное мировоззренческое разделение, а не организационную сторону. Потом от темносерой линии в точке, где написано «Реформация, XVI век», отделяются светлые ветки. Это еще одно большое разделение, возникновение протестантизма.

Здесь мы будем говорить про точку 1054 года, разделение православия и католицизма, их мировоззренческие отличия. Христианство впитало наследие древних греков, которые представляли, что за видимыми вещами – которые они считали «второго сорта» - есть невидимые идеи. Как, например, за видимым столом есть идея прямоугольника. Это обычно называется платоновским миром или миром идей. Во-вторых, христианство, которое поначалу было еврейской, иудейской сектой, тем не менее отличается от иудаизма, где Бог невидим и непредставим, где он присутствует повсюду, но его нельзя изображать, это нечто недоступное. Христианство же считает, что Бог превратился в человека, стал человеком для того, чтобы соединиться с нами.

В первые лет 300 существования христианства вырабатывалось учение о Троице. Более или менее точно это можно интерпретировать как вопрос об отношении идеального и реального. Что главнее в Христе – Бог или человек, или же они присутствуют по отдельности и т.д. Каждый раз такой спор приводил к отделению какой-то церкви, как видно на этом рисунке. В конце концов решили – будущие католики, православные и протестанты, которые тогда еще не разделялись, а были единой церковью - что Христос это не полубог и не полугерой, а что он на 100% Бог и на 100% человек. Иными словами, такая христианская точка зрения на мир состоит в том, что мир не злой, и он не отделен от человека64.

В чем же разница между западным христианством и нашим православным? Она до сих пор очень сильно определяет наше поведение и наше мышление по трем пунктам: 1) каким образом Бог присутствует в мире, то есть, в сущности, что собой представляет мир, 2) что собой представляет человек, как мы это понимаем, как мы относимся к людям вообще, и 3) в чем состоит роль церкви - и, более широко, каков характер общественного устройства.

Западная церковь считает, что Бога можно познавать по его проявлениям. То есть, изучая материальный или духовный, психический мир, мы тем самым познаем Бога. Мир может быть понят эмпирически.

Во-вторых, западная церковь считает, что человек изначально греховен. Поскольку Адам повел себя неправильно в раю, то этот первозданный, первородный грех постоянно присутствует в каждом человеке. При этом грех обладает свойствами, делающими его похожим на материальный объект. Его можно иметь больше или меньше, можно отдать или компенсировать. Человек должен и может расплачиваться за свои грехи. Вопрос рассматривается в терминах обмена: человек что-то делает и в результате становится более грешным или менее грешным. Конечно, здесь я сильно утрирую, огрубляю и упрощаю, но, тем не менее, дело выглядит как некое перемещение материального объекта.

В противоположность греху существует благодать. Она послана Святым Духом апостолам. Христос воскрес, вознесся, после этого апостолы собрались, и на них снизошла благодать, которую они стали передавать следующим поколениям. Собственно говоря, епископы – это те, кому передана благодать – и по католической, и по православной традиции. Для католиков она передается некоторым магическим образом – путем возложения рук. То есть опять-таки, благодать передается как материальный объект. И благодать можно использовать для компенсации грехов, это как бы «грех с противоположным знаком». Мы знаем про индульгенции, и их суть была именно в том, что благодать собиралась в копилку, а потом ее можно было раздавать или продавать.

Точка зрения православной церкви совершенно не такая. Во-первых, определение Бога в православии называется апофатическим. Можно сказать, чем он не является, но нельзя сказать, чем является. Соответственно, все определения звучат, как отрицания: «Бог это не…». Он – это то, что останется, Он непознаваем. А в то же время человек подобен и постоянно «подключен» к Богу, человек находится с Богом в личном контакте, каждый из нас. Ему не нужны посредники. Возможно, человеку нужна помощь, но это не отменяет того, что он непосредственно причастен Богу. И спасение – это не результат того, что ему что-то дали или отняли, что он больше или меньше греховен, а это результат того, что делает он сам. У него свободная воля, он все решает и делает сам. Но в то же время этого недостаточно. Одновременно творит Бог. В другой части этой книги говорится о понятии синергии, совместного действия Бога и человека. Первоначально оно возникло в православии.

В православии церковь есть сообщество христиан, это вообще все христиане. Они принципиально не подразделяются на хороших и плохих, грешников и праведников, на священников и мирян. В католицизме же церковь - это корпорация священников, их гильдия. Как пример: сейчас происходит много острых дебатов по поводу различных событий, связанных с Русской православной церковью – дело Pussy Riot и многое другое. В этой связи ссылаются на то, что патриарх что-то сказал или сделал. На что другие верующие отвечают, что патриарх – это просто церковный чиновник. Там, у католиков, не так. В католической церкви папа римский непогрешим, и этот догмат есть завершение того принципа, что католическая церковь имеет монополию на истину. У православных же церковь обладает благодатью именно как сообщество всех христиан. Нет никакой индивидуальной магии, этого дробления чего угодно на элементарные частицы и их передачи как материальных объектов.

Сказанное ни в коем случае не следует понимать так, что в нашей культуре зашита какая-то неспособность следовать юридическим или другим формальным процедурам. Однако в нашей культуре очень глубоко заложено некоторое мировоззрение, отличное от западного. Мы ощущаем, образно говоря, что обладаем бессмертной душой, и каждый из нас сопричастен всему на свете. Это ощущение для нас на самом деле очень дорого. И часто, когда надо этим пожертвовать и повести себя механически, мы этого делать не хотим. Например, мы не хотим «каждый день зарабатывать свой шиллинг»65. Поскольку же мы этого не хотим делать хотя и по мелочи, но каждый день – то юридические и прочие формальные системы у нас всегда расшатываются.



Суммируя, приведу удивительно точные слова С.С.Аверинцева66:
Вежливость, которая уже не есть архаическое вежество, которая имеет специфический смысл, от эпохи к эпохе проясняемый западной культурой, — это отмеренная дистанция между индивидами в пространстве внеличного закона. То есть, разумеется, для верующего западного христианина источник закона — личный Бог, но сам по себе закон внеличен, нейтрален по отношению к индивидам, которых он объемлет как нейтральное по отношению к телам ньютоновское пространство. Здесь позволительна аналогия пространственным построениям прямой линейной перспективы. Индивиды — «падшие», грешные, и потому их надо защитить друг от друга; вокруг каждого должна быть зона дистанции, создаваемая вежливостью, а их отношения регулируются договором. Когда читаешь католические книги по моральной теологии, поражаешься, как подробно там оговариваются границы права ближнего на свои личные секреты, не подлежащие разглашению под страхом греха, и тому подобные загородочки вокруг территорий индивидуального бытия, — и насколько часто там употребляется одно важнейшее, привычное для нас отнюдь не в сакральных контекстах слово: «договор», по–латыни — «контракт».
Ведь даже идея «общественного договора» как источника полномочий власти, сыгравшая памятную всем роль у Руссо и в идеологии Великой французской революции, восходит, как известно, к трактатам отцов–иезуитов XVI—XVII веков — оппонентов учения о божественном праве королей. Далеко не случайно Достоевский ненавидел самый дух морали контракта, в котором угадывал суть западного мироощущения, считал его безнадежно несовместимым с христианской братской любовью и даже поминал в связи с ним весы в руке третьего апокалипсического всадника — образ скаредной меры, отмеривающей ровно столько и не больше. (Уже за пределами православия можно вспомнить типично русские издевки Цветаевой над Западом–Гаммельном: «мера и сантиметр…», «только не передать…»). Но католическая теология со времен схоластов зрелого Средневековья неуклонно учила, что «закон справедливости», он же «естественный закон», описанный еще Аристотелем и стоиками, — это необходимый по условиям грешного мира нижний этаж для верхнего этажа «закона любви»: как без договора, без контракта, имеющего санкцию в Боге, защитить падшего индивида от чужой и собственной греховности? Таково то многократно упоминавшееся в русской полемической литературе свойство католицизма, которое принято называть его юридическим духом. Юридический дух и здесь, как везде, требует, чтобы ради ограждения одного личного бытия от другого субъекты воли (какими для него прежде всего иного являются личности) были, подобно физическим телам, разведены в «ньютоновском» моральном пространстве, где их отношения регулируются двуединой нормой учтивости и контракта, не допускающей ни эксцессов суровости, ни эксцессов ласковости. Конечно, это — только один уровень, уровень поверхности. И у западной духовности — иначе она вовсе не была бы духовностью — имеется другой уровень, более глубокий и более существенный: тот уровень, на котором субъект воли отрекается от своей воли, на котором держатель прав добровольно жертвует ими, на котором отношения между учителем аскезы и его учеником настолько серьезны, что наличие или отсутствие вежливости со стороны учителя перестает иметь какое–либо значение. Если брать этот уровень изолированно, абстрагируясь от всего иного, западная и восточная духовность будут представлять больше всего черт сходства. Но на Западе глубинный уровень выступает со времен Фомы Аквината и тем более со времен Франциска Сальского в систематически проводимом и теоретически узакониваемом опосредовании поверхностным уровнем учтивости и контракта. На Востоке опосредования несравнимо меньше, и когда оно имеется, оно не систематично и не узаконено. Теория его не признает и не делает ему уступок; на практике же здесь усматривается проявление немощи человеческой.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   40


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет