Защита Галковского



жүктеу 1.08 Mb.
бет1/5
Дата21.04.2019
өлшемі1.08 Mb.
  1   2   3   4   5

 Защита Галковского

И больше всего его томила невозможность придумать разумную защиту,

ибо цель противника  была еще скрыта.

                                                                                 В.Набоков/

      Воистину тунгусским метеоритом ворвался в отечественную словесность Дмитрий Галковский. Поваленные и искореженные стволы общепризнанных авторитетов, зловещее свечение литературной и окололитературной атмосферы, ядовитое облако скептицизма, медленно въедающееся  в эту атмосферу... Ничего, считают одни, переживем и этот катаклизм, связанный с энергичным выбросом индивидуального сознания, — России к этому не привыкать!

    Вполне можно допустить и другое: напряженная российская действительность породила гигантского мутанта из живучей и хорошо приспосабливающейся  породы информационных грызунов, всегда активизирующихся в периоды смуты и упадка, когда спрос на «н и ч т о» особенно неутолим.

    Экзотические, неуравновешенные, рассыпающиеся и разящие тексты Д. Галковского дают для подобного неприязненного отношения оснований предостаточно. Осложняет корректное восприятие и то обстоятельство, что «Бесконечный тупик» Д.Галковского остается для читающей публики «терра инкогнита»: публикуются лишь избранные «тематические подборки» оттуда, что, по-видимому, должно приводить к искаженному восприятию произведения, принципиально по своему замыслу фрагментарного. Тексту навязывается чуждая ему структура — некие «сюжетные линии», в то время, как сам он может быть разбит, как кажется, лишь на блоки. И такого размера ,когда взаимодействие «линий» не исчезает -  е щ е   присутствует.

    И тем не менее на сегодняшний день из «Бесконечного тупика» опубликовано уже достаточно ,хотя бы для предварительной оценки. Возникает устойчивое впечатление, что в «Бесконечном тупике» выразилось нечто общественно значимое, сконцентрировалась ,пусть пока еще в скрытом состоянии , некая сложнейшая проблема. Важная настолько, что сам автор, какую бы мы к нему мерку не прикладывали , становится фигурой как бы и второстепенной, служебной ,важной лишь потому ,что ему выпала удача (интуитивно почувствовал и как смог выразил ) или, если угодно, на него свалилось несчастье (оказался в нужный момент в нужных обстоятельствах) обнаружить становление этой жизненно важной для общества проблемы.

    Так или иначе, он выступил в качестве повивальной бабки. Но цель «противника» была для него все-таки скрыта. И рука инстинктивно потянулась — защититься...

    В иррациональном переосмысливании  разумного и упорядоченного и состоит его защита.

     Но почему именно так? И почему вся эта экзотика оказалась шире и глубже прихоти индивидуального сознания? На эти вопросы нам и предстоит прежде всего ответить.

    «Никто не понимает, что происходит  со мной. Я схожу с ума, а никто не видит, не замечает. И спасти меня нельзя...»[1]

     Прочитаны шкафы книг... Прожита не очень длинная, но переполненная тягостными переживаниями  жизнь... Две взаимодействующие переполненности — информационная и эмоциональная...Лишь разряд упорядочивающей, всеобъемлющей  мысли способен снять возникающее здесь напряжение. Мысль ,обнимающая необъятное. Мысль, одновременно вмещающая  и тот интеллектуальный опыт, что осел в укрощенных шкафах,  и собственный, очень частный эмоциональный опыт. Ветвящаяся, путающаяся и не желающая обретать законченную форму  мысль... В какой-то момент ты понимаешь тщету своих усилий. А точнее, догадываешься, что мысль свою попросту нужно оставить в покое — пусть ветвится и разрастается. Не выстраивать ее , взвешивая ,согласовывая и преодолевая очевидные  противоречия ,а ,положившись на ассоциации, лишь чуть направлять ее вешками сцепленных друг с другом примечаний. И их густая крона обеспечит иллюзию замкнутости, законченности. 

    Именно так, как мне кажется, и возникает этот уникальный текст. И вместе с ним и новый жанр: БТ-жанр — жанр «дневника читателя»...

    Однако жаждущая, но лишенная способности объять необъятное мысль и связанное с ней спонтанное формирование текста — далеко не единственный источник БТ-жанра. Мышление, наткнувшееся на свою ограниченность и уязвленное ею,  почти неизбежно становится агрессивным: «Тут надо нести какую-то несвязную ахинею, состоящую наполовину из истерических выкриков, а наполовину — из пространных цитат. Да так это делать, чтобы эта ахинея вворачивалась в мозг и задним числом выстраивалась в нечто очень и очень серьезное»[2].

    Второй, сознательно-намеренный источник обозначен самим Д.Галковским с предельной откровенностью. Здесь видна какая-то высшая : целостная ,нерасчлененная ,до-эстетическая , до-нравственная ,до-разумная  —   младенческая  -   непроизвольность поведения. Здесь отброшены не только   все  условности, но и сама идея условностей. Свобода первого мгновения бытия. Свобода нулевого социального опыта. Абсолютная очищенность, абсолютный вакуум : индивидуум, замуровавший  себя в собственную единичность и брезгливо — манипуляторами — перебирающий мерзкую, оставшуюся за непроницаемой оболочкой реальность... 

  Несвязанная ахинея.., истерические выкрики.., пространные цитаты — все это действительно вворачивается и задним числом выстраивается Д.Галковским в его приплясываниях, примычаниях около В.Соловьева. И предельно — бесстыдно — обнажена цель: хотите — дискредитация В.Соловьева, мало — дискредитация всей русской культуры, и этого мало — дискредитация всего разумного. И никакого цинизма — уже   никакого. Ибо цинизм — это реакция все-таки живая, заинтересованная. Здесь же, скорей, «уценизм»: грубо-насмешливое  уценивание реальности, тобой же умерщвленной  в тот миг, когда ты с чувством абсолютного удовлетворения захлопнул наконец свой «спасительный» скафандр...

      Осознанная , или по крайней мере почувствованная , ограниченность собственного мышления  и ,как следствие , агрессивность…Предчувствие необходимости защиты и инстинктивная защита – агрессией, нападением…С тайной надеждой, впрочем, что напуганный обыватель, отмеряющий прочитанное не шкафами, а полками или даже томами, бросится защищать    от   Галковского его невинные жертвы. И простодушно попадется на главный «крючок» «Бесконечного тупика»: своей эмоциональностью, праведным неистовством освятит, благословит, придаст легитимность тому потоку хаоса, что хлещет из него.

    Нужно сказать, что Дмитрий Евгеньевич довольно-таки искусно прячет первый и основной источник. Уровень мастерства камуфляжа соответствует здесь уровню бесцеремонности, с которой выставляется напоказ агрессия. Но все-таки... проговаривается. Вот и в сюжете гражданской и интеллектуальной «казни» В.Соловьева можно  обнаружить такую оговорку: о себе — «неспособен к серьезному систематическому мышлению» [2] ; о В.Соловьеве — «удивительная... способность к упорядоченному мышлению» [2].

    Как видим, Д. Галковский допускает факт ущербности своего мышления. И вполне возможно, что его нынешнее интеллектуальное состояние носит временный характер: он вышвырнут в это состояние гигантской информационной волной (шкафы спешно проглоченных книг), ее стихийным взмахом прежде всего, и замурован в своем единичном пространстве. Но чтобы выбраться из этого состояния, необходимо понять устройство той «защелки», что в нем удерживает...   Дмитрий  же Евгеньевич, возможно, даже не подозревает, что он заперт...

                                          1. «Защелка»

     Продравшись сквозь тесноту книжных шкафов. Д.Галковский обнаружил перед собой обширную, уже опосредованную мышлением, закодированную в достаточно общих понятиях реальность — скопление жаждущих согласования идей, концепций, систем, вожделенно поскрипывающих на стыках : искрящихся мыслью. Уникальная природная способность удерживать в памяти все это строптивое хозяйство создавала иллюзию (несомненно наркотическую по своей природе: отравление чужой мыслью) собственной интеллектуальной всесильности: я — читаю; следовательно, я — владею информацией; следовательно, я — мыслю; это моя собственная, на стыках  резвящаяся мысль  скрепляет , структурирует гигантские , беспечно брошенные  человечеством информационные  блоки .

    Позиция рационалистическая — вне всякого сомнения. Правда, с особенностью: собственное мышление  выступает здесь не как упорядочивающее, а только как фиксирующее. И такой рационализм — с усеченной способностью к упорядочению,  подчиняющий   понимание  знанию —  неизбежно  опрокидывается в свою противоположность – в эмпиризм:  в комбинирование, в  манипулирование. Разве что объектами манипуляций становятся не ощущения, а понятия, информационные блоки.

      Сформировавшийся  в мышлении  Д.Галковского гносеологический кентавр — рационализм, сцепленный с эмпиризмом, — является, конечно же, образованием случайным и крайне неустойчивым, способным возникнуть   разве что в сверхконцентрированном информационном « бульоне». И эта аномалия в мышлении собственно и представляет собой самую общую  характеристику той «защелки», которая запирает  Галковского.

      Однако с механизмом ее есть смысл разобраться все-таки более детально. И здесь нам придется обратиться к разработкам немецкой классической философии, предпринявшей особо энергичную попытку преодолеть дихотомию эмпиризм – рационализм в познании. Конкретно мы обратимся к идеям И.Фихте, к созданной им модели становящегося, развивающегося индивидуального мышления, когда само деятельное Я, поставленное лоб в лоб перед неохватной реальностью, определяет не только форму знания, но и его содержание. Более того — саму реальность (реальность- для- себя, естественно). Это, как мне кажется, и есть ситуация Д. Галковского. 

       У Фихте рассудочные понятия и созерцаемое многообразие, то есть рациональный и эмпирический материал, соединяются не инертно, не предопределенно, а через преодоление. Дух «колеблется между обеими  возможностями»   и «именно в таком состоянии и только в нем одном удерживает их обе одновременно... — превращает их в такие противоположности, которые могут быть одновременно схвачены мыслью и закреплены»[3]. Такое  превращение     собственно   и является качественным  переходом     от созерцательного удерживания к активному, сулящему творческий импульс схватыванию.

      Продуктивное воображение у Фихте не пассивный посредник, подводящий созерцание под априорные формы, а состояние бессознательной   д е я т е л ь н о с т и   — ритмическая взаимосмена конечного и бесконечного состояний Я. Я ,устремленное в бесконечность и возвращающееся к себе , ограничивающее себя этой рефлексией – рождение ощущения…  Новое деятельное устремление  Я , наткнувшегося на появившееся  «другое», выход за пределы ограничения и новое возвращение к себе , новая рефлексия… Теперь Я ощущает не только себя ,но и то ,что лежит за ограничением , ощущает его как  не-Я …Ощущение возникает для Я – рождается  созерцание…

…   Взмах деятельности — отмашка рефлексии;  свободное, устремленное в бесконечность взмывание не сознающего себя Я — принудительное возвращение к конечному, способному к  сознанию состоянию... При этом стремление  к рефлексии все время углубляется, самосовершенствуется — амплитуда взмаха все время   возрастает, все более раскачивая познавательные  способности Я: при каждом очередном взмахе,  в каждом преодолении нового ограничения познающее Я достигает качественно нового уровня  : рефлексия о начально бесконечной деятельности дает   ощущение ; рефлексия об ощущении — созерцание ; рефлексия о созерцании  — воспроизводящее    воображение  (формирование образов); рефлексия о воображении — рассудок  (переход образов в фиксированные понятия); рефлексия о рассудке — способность к суждению  (отвлеченному анализу соотнесенных  друг с другом понятий); рефлексия о способности к суждению — разум .

   Итак, перед нами ряд бессознательных свободных устремлений Я, ограниченных рядом  рефлексий  , в которых Я ценой своей свободы  осознает свою деятельность. Но это и ряд все  более освобождающегося мышления: Я все более абстрагируется — сначала от конкретного  содержания в образах, затем от образов в понятиях, затем от понятий и, наконец, от всякого  содержания вообще. И здесь оно достигает желанного состояния «чистой субъективности» —  способности определяться через самое себя: бесконечное в своей бессознательной деятельности Я становится бесконечным, неограниченным  и в мышлении...

      С позиций фихтеевской модели индивидуального мышления в случае Д.Галковского мы имеем дело, видимо, с непроизвольным «срывом» развивающегося мышления, с его внезапным «отвердением»  на стадии формирования рассудка. Этому явлению, с одной стороны, можно  дать вполне  объективное объяснение, связанное со спецификой этой стадии. По Фихте, рассудок — «это  способность, в которой изменчивое приобретает устойчивость, в которой оно как бы... останавливается»; он есть «покоящаяся, бездеятельная способность духа, есть простое хранилище  созданного способностью воображения...»[ 3] Эта  закрепляющая, «дубильная», если угодно, способность рассудка сама по себе провоцирует «отвердение» мышления, делая его и вовсе неизбежным в следствие, скажем, информационного шока, в условиях пересыщенности сознания           фиксированными понятиями. В подобных условиях попытка выйти за пределы такого жесткого ограничения, как рассудок, отрефлексировать его и тем самым возвыситься до способности к суждению (к сопоставлению приобретших  подвижность понятий) может даже для выдающегося по задаткам интеллекта на какое-то время стать действительно неразрешимой задачей.

    Можно, конечно, дать и чисто субъективное толкование упомянутому «отвердению», связав его с индивидуальными — и только! — возможностями интеллекта. Ведь очевидно  , что каждый взмах  «фихтеевского маятника» требует все большего усилия продуктивного воображения.  И как при приближении к пределу скорости света возрастает инерция тела, так и здесь, видимо, можно говорить о возрастании инерции мышления—две  последние рефлексии требуют исключительных усилий...

    «Отвердение» мышления на стадии рассудка, на стадии перехода образов в фиксированные понятия и есть, как мне кажется, та «защелка», которая запирает мышление Д.Галковского. Уровень, с которого он «атакует», кажется, ясен...Для него это ,может быть , единственная возможность отрефлесировать рассудок : пусть на волне хаоса ,но выбраться из того информационного архипелага , в который завлекло его собственное и пока еще недостаточно объезженное рефлексией продуктивное воображение.

      Д.Галковский, конечно же, чувствует свою «ограниченность». И потому, скажем, В.Соловьев  для него  просто разоблачителен. Как  мыслитель , оказавшийся     способным    отрефлексировать не только рассудок ,но и ,кажется , свою способность к суждению . Что бы В. Соловьев ни выстроил в открывшихся ему высших сферах отвлеченного мышления [4], он одним лишь фактом своего присутствия в этих сферах лишает внутренней устойчивости любую, даже идеально однородную рассудочную конструкцию. Шумо-информационные же кентавры и прочие промежуточные продукты в спешке отрефлексированного воображения (воображения, так и не ставшего рассудком, так и не освободившегося от образов, так и не возвысившегося до чистых понятий) должны на подобном фоне просто разваливаться на глазах... Отсюда — и агрессивность.

     За  всем этим ,таким образом , проглядывается неразлучный спутник всех чрезмерно активных разрушителей и ниспровергателей -    комплекс неполноценности, который , как это ни парадоксально, имеет тенденцию  пухнуть как на дрожжах при любых попытках самоосуществления без самоограничения. Рефлексия, кстати, и является эффективной формой последнего.

                                            2. Общий знаменатель

        Составив представление об ограничивающей мышление  Д.Галковского «защелке», мы получаем возможность теперь уже более или менее спокойно, без эмоциональных помех рассматривать его тексты. Во всяком случае, теперь мы можем без лишнего напряжения, вычитывая ту или иную  инвективу Д.Галковского в тот или иной адрес, наблюдая, как он меняет в устоявшейся оценке плюс на минус или минус на плюс, как он соизмеряет себя с одним из бессмертных или одну из своих идей с бессмертной идеей, концентрировать свое внимание не на содержании инвективы, оценки, идеи, а на вопросе «зачем?» — «зачем он это делает?» 

     И вот что интересно. Как бы мы  ни отвечали  на подобный вопрос по каждому конкретному поводу, как бы ни разнились эти ответы между собой, мы  в совокупности всех этих ответов  все же сумеем выделить  некоторый    общий      знаменатель  , некую сквозную , руководящую   идею : Д. Галковского гонит, нахлестывает необузданное желание  разупорядочить   — разрушить, расстроить, разбросать, развеять, разбить... 

     Оказавшись пленником  информационной трясины, будучи не в состоянии объять впитанную информацию  и дать на основе нее принципиально  новую, соответствующую по уровню источникам, он отвечает исключительно парадоксально , он отвечает  исключительно  естественно.

         Он начинает генерировать    негаинформацию , то есть энтропию,  то есть беспорядок.

       Парадоксальность здесь чисто формальная — она в смене знака, превращенной в некий мировоззренческий принцип. Ну, а естественность — в существе: чем еще ответить на информацию, неподвластную твоему рациональному усилию и потому неизбежно обрушивающуюся на тебя   хаосом? Только встречной волной хаоса, волной, равной по мощности обрушивающейся на тебя...

     Встречный пал... Так тушат лесные пожары. Поджигают  лес там, куда движется огненная лавина, и, встретившись, два столба пламени душат друг друга. Пожар — как защита от пожара. Вздыбленный единичным столб хаоса — как защита от хаоса всеобщего ,коим для этого единичного предстает добытая им информация  и не схваченная рациональной структурой...

      В этом суть защиты Д.Галковского. И защита эта, скорее всего, инстинктивная, непроизвольная. Так подымают руку, чтобы заслониться от удара. Так Дмитрий Галковский заполняет «дневник читателя» — плетет кружево своих примечаний... Он старательно разрушает те еще до него обнаруженные связи, что тянутся от попавшего в поле его внимания объекта (личности, идеи, концепции). И, все переиначив, перемешав, разупорядочив, погрузив в хаос, он ощущает себя защищенным : покой и умиротворение снисходят на него.

     Его защита может показаться делом сугубо индивидуальным, защитой  совершенно конкретной личности — философа Дмитрия Евгеньевича Галковского. Но только на первый взгляд, поскольку в этой акции явно угадывается нечто   типичное     — необходимость, насущность ее не только для него. И выявил эту необходимость Д. Галковский отнюдь не случайно. Поразительный, феноменальный разрыв между экстенсивным и интенсивным в мышлении —  между способностью вбирать информацию  (она кажется безграничной) и способностью ее упорядочивать... Нужна была именно такая исключительная аномальность, чтобы вызревающее явление обнаружило себя с очевидностью.

   Допуская типичность этого явления, мы просто обязаны рассмотреть методику Д.Галковского более детально — по крайней мере охарактеризовать хотя бы некоторые из его приемов разупорядочивания.  

    Одним  из них является   отождествление     единичного      и    общего . Это хорошо просматривается, например, в рассуждениях Д.Галковского о русском трезвом уме [5]: «невыносимое начетничество и догматизм», «тупость чудовищная», «утилитарный абстрактный ум», «извилин мало, зато кора толстая» и т.д. и т.п. Если разобраться, это — типичное бормотание, непроизвольный поток слов. Но проведите такой нехитрый эксперимент: замените в этом тексте «русский», скажем, на «немецкий», уберите привязочное слово «жэк», заменив его на нейтральную «контору»... Текст будет звучать столь же грозно и столь же бездоказательно. Инвариантность обличительного текста относительно замены объекта обличения... То есть полное отождествление единичного и общего: исчезновение единичного, специфического в достаточно общей оценке, механическое натягивание общей оценки на специфическое...

     Чувствуете холодок разупорядочивания, уничтожения  структуры , замену архЕтипа совершенно бессодержательным архИтипом?. .

   В этом же фрагменте текста [ 5а] можно обнаружить и еще один прием борьбы с порядком, со структурой —  отстранение , оттеснение   глубинных   связей    ажурной   сетью                        поверхностных        ассоциаций . Так через «Великого инквизитора» вяжется узелок из Ивана Карамазова и гоголевского Поприщина , который фонетически увязывается с Батюшковым; Лермонтов через дуэль — с чеховским Соленым; тот — с Печориным... Как на салазках катится Д. Галковский с горки информации на горку. Сама легкость, сама раскованность, сама беспечность... И тянет за собой ту самую в общих словах составленную характеристику русского ума...

   Способность  генерировать ассоциации развита у Д.Галковского в высшей степени. Воображение его, кажется, не знает границ и готово перекинуть мостик между любыми  объектами его внимания. Кажется, что вся интеллектуальная сила , отпущенная ему природой, скопившись перед некой запрудой, исходит одним лишь воображением. Да так оно ,собственно , и есть :  плохо отрефлектированное воображение ( то есть сакрализация образности , то есть  третирование понятий )   - на этом рубеже и  полыхает, завораживая ассоциациями, пламя  его мысли.

  Примеров  ассоциативной вольницы, легких, стремительных, впечатляющих и безответственных сближений в текстах Д.Галковского можно найти сколько угодно. На них построено и подавляющее большинство его «обобщений»... Но ведь ассоциации эффективны лишь на уровне описания, то есть, по существу, на микроуровне. Там, действительно, некий образ, некое удачно найденное сближение могут выполнить роль временной — секундной — модели, модели, дающей мгновенное понимание, рабочую гипотезу, но не более. И именно потому так губительно для мышления всякое стремление расширить ассоциативный стиль до всеобщего метода, применять его к явлениям масштабным и сложным. И  здесь, конечно, нельзя исключать появления удачных «моделирующих» образов. Но вероятность удачи, похоже, стремительно уменьшается по мере усложнения объекта.

   Ну  а если подобное расширение осуществляется последовательно, методично, то болезненные издержки  просто неизбежны, поскольку ограниченность ассоциативного стиля мышления рано или поздно будет почувствована и опять-таки потребует психологической компенсации. Возможно, что характерный для Д.Галковского напор ниспровергателя, разоблачителя, интеллектуального урядника (идеи, расходись, не толпись), его неистребимое желание непременно «вмазать» каждому из великих или просто заметных и есть подобного рода компенсация — внутренняя реакция на ассоциативные безумства собственной мысли. И когда это, всегда неустойчивое, компенсационное равновесие нарушается, то агрессивный напор становится самодостаточным – превращается в болезнь, в своего рода бешенство языка, гортани, неба , пальцев, бьющих по клавишам или  вцепившихся в перо... Здесь уже связи не подавляются камуфляжем  ассоциаций — здесь они сокрушаются: хаотический субстрат из информации производится явно, в открытую, с вызовом.

   Болезнь эта может проявиться в относительно спокойной форме, как, например, в примечании, где Д.Галковский одним резким сближением перечеркивает итог философско-религиозных исканий Толстого [6]'. Но случаются и буйные проявления, причем не столько по своей форме, сколько по разупорядочивающей нагрузке.

 «Вся русская литература — это огромный Толстой.., а то, что произошло после 1917 года, — это увеличенное в миллион раз толстовство, продукт Толстого, умноженного на Пушкина, Гоголя, Достоевского» [7]... В этом поистине космическом продукте индивидуального ассоциативного мышления как в бездне, как в черной дыре исчезают все структуры, все имена — все национальное достояние мысли...

  Но непроизвольное разупорядочивание (как следствие избыточной ассоциативности мышления) не является у Д.Галковского основной формой —  мы можем найти и примеры мотивированной, преднамеренной (хотя и скрытой) хаотизации. Это своего рода подготовительная работа к ассоциативному моделированию. Пример подобной операции можно найти в примечании, где Д.Галковский останавливает свой взгляд на Пушкине[8].    «Пушкин —  это пошло...» Столь энергичное покушение на опору национальной литературы требует, естественно, обоснований. И «обоснование» это Д. Галковским терпеливо выстраивается...

   Для начала приводятся хорошо известные пушкинские слова, в которых он по существу защищает право художника на исповедь и, обращаясь к толпе, заявляет, что художник «и мал и мерзок — не так, как вы, — иначе»... Здесь нет ни оправдания перед толпой, ни заигрывания с ней, ни тем более самоунижения перед ней. Здесь, наоборот, проведена жесткая грань, здесь простая и ясная констатация  



Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет