Защита Галковского



жүктеу 1.08 Mb.
бет2/5
Дата21.04.2019
өлшемі1.08 Mb.
1   2   3   4   5
иного  — иного во всем. Но так понятый Пушкин Д. Галковскому неудобен — он не пошл, не легкомыслен, от такого Пушкина ассоциативную связь к шутам и скоморохам не протянешь... И вот осуществляется небольшая подвижка, легкое смещение акцента — запускается незначительная разупорядочивающая флуктуация: мол, по Пушкину, исповедь способна унизить гения. Затем приводится легко-мысленное высказывание Пушкина  о собственных стихах. Естественно, с целью указать на некий комплекс неполноценности, а отнюдь не на гениальную легкость мышления, ту самую, моцартовскую, которая позволяет автору всегда быть над своим детищем, но не   под... [9]. Затем следует цитата из Мережковского: «Два величайших человека России того времени —  Пушкин  и Серафим Саровский — никогда не встречались...» и  ,наконец , хлесткий комментарий Д. Галковского: два величайших и оба юродивых — подготовленное, вылущенное «неуважение» Пушкина к себе взмахом воображения сближено с монашеским отказом от себя Саровского...

    Так получен юродствующий — уже юродствующий -   Пушкин. И теперь с ним можно не церемониться, а заодно перекинуть обратную и теперь уже достаточно «убедительную» связь к его «пошлости»: «Его «Я» вросло в Россию ядоносным  анчаром. Все гибнет. Но ведь в этом, в гибели, и смысл. Это-то и нужно. Освобождение от мира, разрушение мира. Опошление мира».

   Не правда ли, виртуозная техника... Искомый результат получен, и теперь остается только придать ему монументальность — расширить сработанную ассоциацию на всю российскую литературу. А это уже и подавно чисто техническая задача: Запад — культ гениев и шутов; Россия — отсутствие культа гениев и культ юродивых. «Это своеобразный, но достаточно высокий... уровень свободы, уровень индивидуальности. Лишь исходя из этого феномена понятна удача русской культуры XIX века. В противном случае совершенно не ясно, откуда и на какой основе появился Пушкин, Достоевский. Откуда такое развитие личностного начала за 100 лет, откуда такая неслыханная свобода...»[10]

   Спокойный, уверенный тон, четкие формулировки — голос самой истины, добытой в труднейшем  «аналитическом» поединке с информацией... Не меньше. А по существу — гигантское по масштабам опрощение: в нескольких строках «охвачена», «упорядочена» вся национальная культура. И варварски искажена...

   Но даже этот сюжет, который никак нельзя отнести к бессознательным выбросам хаоса и в котором проглядывает рациональное намерение, остается все-таки сюжетом со скрытой хаотизацией. Но Д. Галковский не отказывается и от хаотизации преднамеренной и явной. Таковой она предстает, например, в сюжете о «Смерти Ивана  Ильича» Толстого [11]. Д. Галковский здесь, видимо, очень остро чувствует достигнутый Толстым уровень обобщения, понимания (ведь и смерть отца героя «Бесконечного тупика» охватывается толстовским текстом). Подобный уровень понимания, измеренности человеческого бытия — это, конечно, невыносимо, особенно, когда перед тобой колышется, урчит непокорная, неподдающаяся  пониманию  и в принципе не измеряемая реальность... И «разрушительный» удар по Толстому наносится резко, без каких-либо реверансов.  

 Не менее яркие примеры активной и явной хаотизации являет публицистика Д.Галковского. Ссылка на нее здесь вполне оправдана, поскольку его публицистические работы вполне можно рассматривать в качестве развернутых примечаний к «Бесконечному тупику» — привязочные фразы и для «Письма к Шемякину», и для «Андерграунда», и для статей о совюстиции и совфилософии найти не представляет особого труда.

   Для меня, например, совершенно очевидно, что цель «Письма» отнюдь не шестидесятники, а — Высоцкий. Эта громадная нерегулярность в современной российской литературе , эта творческая личность, обладавшая, несмотря на всю видимую  хаотичность, расхристанность своего частного существования, колоссальным созидательным потенциалом, конечно же,  не могла не стать объектом самого пристального внимания, самой тщательно продуманной атаки со стороны принципиального «разрушителя»...

   Ст. Куняев, кажется, и до сих пор не вполне пришел в себя от последствий прямой атаки на Высоцкого. Наверняка осведомленный о куняевских хождениях по мукам, Дмитрий Евгеньевич в отношении собственно Высоцкого, можно сказать, лоялен — он наносит концентрированный удар по тем, кому Высоцкий помогал выстоять, — по шестидесятникам.  Это поколение, а вместе с ним Высоцкий, отрицается, затаптывается, «закрывается» Д.Галковским потому, что имело «наглость» и «глупость» исповедовать идеализм. Можно «простить» подобные увлечения эпохам устойчивым, стабильным, но устойчивость, стабильность, душевное равновесие, упорядоченность в эпохи явного распада и крушений — это недопустимо, это есть самый мощный аргумент против идеологии беспорядка...

   Идеологии , которая, пожалуй, ни в одном сюжете «Бесконечного тупика» не воплотилась с такой определенностью, как в статье «Андерграунд». Бес энтропии — скрытый бес «Бесконечного тупика» — здесь проявлен и максимально укрупнен. И сделано это с помощью довольно-таки изящного и в то же время дерзкого сближения (опять ассоциация!) глобального российского революционного катаклизма и простенькой модели социальной инверсии: социальный и интеллектуальный «низ» перемещается в верхнее положение и соответственно наоборот — андерграунд захватывает власть над обществом и царит во всех сферах...

   Глобальная разрушающая, разупорядочивающая  инверсия... Так выглядит этот катаклизм в интерпретации Д.Галковского. Так навязывается общественному сознанию идеология беспорядка...

                                       3. П с е в д о м о р ф о з а



«Все разрозненные факты моей жизни волшебно сливаются в единое целое из-за способности к ассоциации, к соотнесениям любого вида и сорта... Я выдумываю реальность (ибо факты сами по себе никак не связаны и соотносятся только через меня, через мое воображение). Но реально-то реальность выдумывает меня...»[12]    Удивительно, но, увы, эта самооценка оставлена Д.Галковским без должного внимания. Почему же он не почувствовал здесь опасность? Почему этого философа и по призванию и по образованию с такой легкостью вытаскивают на поверхность (уносят от глубины) воздушные шарики ассоциаций? И это при свойстве, которое он не без гордости отмечает у себя: «Моя мысль может обернуться любым зверем, моментально просчитать и обнюхать все боковые ходы и часами развивать некоторую идею, с которой  я еще глубже, в самой глубине, совсем не согласен. И это без каких-либо эмоций...»[13]

    Истоки, несомненно, в его детстве — детские «университеты» героя «Бесконечного тупика», его отношения с отцом Д.Галковский выписал с исключительной откровенностью. И это позволяет составить представление еще об одном источнике «защелки», обрекшей Д.Галковского на пребывание в чарующем и мучительном плену ассоциаций...  

   Ребенок с исключительной чувствительностью, с неправдоподобно истонченной кожей оказывается в поле жесточайшей агрессии со стороны ближайшего окружения (отец, сверстники). Все детство его методично           били    по   душе ... И на защиту, на приспособление, на   неслом    уходили, возможно, все или почти все силы... 

     В детских переживаниях героя «Бесконечного тупика» можно найти истоки и многих конкретных ассоциативных сближений. Собственное шутовство, юродствование (так он приспосабливается к агрессии); «опустошающее унижение»; «талант отца унижать» — эти глубокие раны детства, возможно, и подвели к тем ассоциативным связям, с помощью которых Д.Галковский пустился моделировать всю русскую культуру.

     Это все из области, так сказать, остаточных эффектов...Но существовал, видимо, и эффект иного —  некомпенсационного характера... Ну, чем прикажете ребенку защищаться от агрессии, которую он и не воспринимает еще в таком качестве? Конечно же, защита его будет носить исключительно  эмоциональный  характер. И эмоциональная измотанность, опустошенность станет расплатой за выживание в такой ситуации. При определенном же уровне агрессивности среды и повышенной чувствительности ребенка можно ожидать почти катастрофический результат: свертывание в точку — до абсолютного «без эмоций»... И все это при наличии далеко не средних рационалистических задатков...

    Казалось бы, нет худа без добра — мы наблюдаем здесь становление идеальной мыслительной машины, работающей без шумов, без потерь энергии. Но если такая машина является бредом на уровне неживого (второе начало термодинамики: невозможность вечного двигателя второго рода), то, наверное, еще большим бредом она является для  системы живой...

    Высокопроизводительное, упорядочивающее мышление (высшие точки подъема  фихтеевского маятника ) невозможно без рассеяния, без потерь в форме эмоций  — это, судя по всему, закон. Действие этого закона, видимо, и сказывается в случае Д.Галковского :  продуктивность мышления  застревает на уровне ассоциативного дрейфа в информационной жиже, так как  раннее, избыточное расходование эмоциональных запасов ,видимо ,  ограничивает развитие способности к генерированию порядка — оборачивается интеллектуальной «защелкой». 

   Пленник ассоциаций... Положение для мыслителя по своим задаткам — не из блестящих... Мы  сталкиваемся здесь, видимо, с удивительной метаморфозой, а точнее,  псевдоморфозой: становление сугубо художественного ума на основе, располагающей к развитию нетривиального рационалистического интеллекта. «Защелка» приостановила рационалистическое углубление, задержала на уровне недостаточно отрефлектированных образов. Но она же сыграла и роль «запруды» —  способствовала интенсификации образного , ассоциативного мышления .  Израсходованная на выживание первичная, внерациональная эмоциональность компенсируется эмоциональностью высокоинтеллектуальной — в бурном, всепоглощающем ассоциативном мышлении.  Мыслитель по задаткам рождает художника.

     Но художественный ум обычно продуктивен ,когда ставит перед собой ограниченную рациональную задачу. Именно в таком случае сильно проявленная способность к ассоциациям может привести к громадным результатам , к глубокому проникновению. Поскольку именно ассоциативные  «волны» при внимательном всматривании в частности способны проникать сквозь собственное частное – огибать его – к сути и приводить к обобщениям экстракласса. Тогда как обращенные на все и вся они дают мерклый рассеянный свет : ни рациональной глубины , ни художественного проникновения – одни только рассосредоточенные  яркие вспышки частных попаданий…

    Ему хочется объяснить, но он способен только описать... И объясняющее намерение оборачивается неконструктивным вторжением: «Я оказался способен к очень едкому и агрессивному проникновению в чужой мир... Я стремился к незаметному ломанию и корежению чужого «Я»[14]…

    «Защелкнутость» Д.Галковского на уровне образного мышления является источником интенсификации и рефлексии определенного типа —  чисто художественной рефлексии. В «Бесконечном тупике» мы сталкиваемся  c самооценками, поражающими   своей беспощадностью: «...что такое моя жизнь? — это нудное — годами —  сидение в четырех стенах, даже не сидение, а лежание Обломовым  на диване и чтение сотен и тысяч книг. День за днем, день за днем... Почему я читаю, для чего — я совсем не знаю... Совершенно  нелепое, абсурдное существование. И «Бесконечный тупик» — это не что иное, как попытка сопоставления всех углов моего «я», попытка  осмысления моего неправильного существования»[15]. 

    Мощнейшая  способность к самооценке на уровне ощущений... И деградация этой способности на уровне понятий... Очевидная рефлексионная перекошенность: флюс ощущений в рефлексии...

   И как твердеет, мужает его голос на уровне собственно рационального мышления, оставленнго без присмотра рефлексии! Каким безапелляционным, авторитарным оно становится...

 

                               4. В.В.Розанов и Д.Е.Галковский



 

  Два российских литератора — В.Розанов и В.Набоков — в текстах Д.Галковского занимают место особое — пиетет в отношении к ним не только не скрывается, но и постоянно подчеркивается. Причем задачи, которые Д.Галковский , обращаясь к этим двум фигурам, решает в рамках идеологии беспорядка совершенно противоположны.  Если Василий Васильевич для Д.Галковского является своего рода первооткрывателем идеологии беспорядка, мэтром, опорой, основоположником, то Владимир Владимирович вводится в контекст построений Д.Галковского с явной нагрузкой их структурирования, упорядочения...  

   В.Розанов представляется Д.Галковскому фигурой едва ли не изоморфной  ему самому, родственной, согенетичной, тогда как в действительности подобие их весьма и весьма проблематично. В.В.Розанов и Д.Галковский    лишь    соприкасаются   ... Это и необходимо будет показать, а значит, извлечь В.Розанова из тесных объятий Д.Галковского. Да и не только Д.Галковского — оригинальность мышления В.Розанова в утилитарных целях эксплуатируется нещадно.

    Нет слов , Д.Галковский очень остро почувствовал аромат неустойчивости, беспорядочности, если угодно, исходящий от розановского мышления. И в свойственной для себя манере – относиться  с особым доверием к запахам , веяниям , сопровождающим идеи и явления -     решительно провел параллель между сутью своего мышления и этим качеством мышления Розанова. Всячески подчеркивая, что Розанов «вывернул свою бытовую жизнь в официальную философскую  область» [16]. С явной симпатией отмечая, что он «бродил в разные стороны, рыскал, но никогда не заблуждался», «выскакивал из тумана линейного мышления»[17].

   Последним словам не откажешь в меткости, хотя в них и проступает мотив укорачивания, подрезания В.Розанова под себя.

    Но вот чего Д. Галковский не позволяет себе, так это интерпретаций Розанова — он, пусть прагматично, лишь насыщается духом нелинейного мышления  Розанова. А ведь В. Розанова буквально душит опутавшая его интеллектуальное наследство сеть интерпретаций. Благо, Василий Васильевич Розанов — птица вольная и в клетке интерпретаций не поет...

   В определенном смысле В.В.Розанова нельзя понимать буквально — он человек    неравновесного      мышления .  Такое же мышление — сплошь черновик, принципиальный  черновик. В.Розанов прежде всего тем и шокирует, что не «прячет» свои «черновики», недорабатывает их принципиально.  Он позволяет себе не считаться с только что им самим высказанной мыслью  —  рациональное мышление, как бы отказывающееся от обладания истиной... 

  Возможно, вопрос «что есть истина, какова она?» его и вовсе не интересует. И уникальность розановского мышления заключается в том, что оно устойчиво   не   в   момент  «постижения» истины, а в   состоянии движения к ней ,  то есть не в отдельных фиксированных  положениях, а постоянно.

   Структурность, устойчивость постигающего истину мышления... Перманентно  мыслящее мышление... Неравновесное мышление...    Попытайтесь описать, то есть упорядоченно охарактеризовать, контур пламени свечи, бьющегося на сквозняке. Не удастся. Но и в наличии некой внутренней и достаточно устойчивой структуры у пламени трудно усомниться... Типичная неустойчивая, неравновесная структура... Таково и мышление В.В.Розанова — мимолетное, неуловимое, поддерживаемое реактором рефлексии, раскачиваемое сквознячком информации. Живое, не устающее жить и меняться мышление...

    И вам либо надо абсолютно попасть в ритм его рефлексии, в ритм восприятия им информации, что принципиально недостижимо (это, надеюсь, понятно, — психика человека единична и неповторима); либо начать обмерять такое  мышление    общепризнанными эталонами. Но в последнем случае неудача вашего замысла будет столь сокрушительной, что ничего, кроме недоуменного и раздражительного : «Розанов мечется», «Розанов рыщет», «Розанов аморален», «Розанов принципиально беспринципен»  — ничего, кроме этих и подобных им оценок, в которых господствует единственное ощущение — Розанов вновь не укладывается в эталоны,— изобрести не удастся. 

  Остается, правда, еще одно «либо»: признать право такого типа мышления на существование. И  оценить, каковы его преимущества, продуктивность, перспектива...    И тогда можно будет почувствовать, что вся эта розановская неопределенность, расслабленность является средством очень глубокого проникновения в суть вещей и явлений. И тогда можно будет понять, что на В.Розанова не стоит ни ссылаться, ни использовать его оценки в качестве аргументов, что ему не надо подражать. А вот заражаться и насыщаться уникальной гибкостью, вольностью и чистотой его мысли — стоит.  

    Д.Галковский , вне всякого сомнения , некоторую нерегулярность в мышлении В. Розанова почувствовал. Но не отрефлексировал ее, не освоил , а скользнул по касательной… Или можно сказать так.  Д. Галковский не почувствовал в колеблющемся  мышлении  В.Розанова мощного реактора рефлексии, а следовательно, упорядочивающей  компоненты его мышления.  Д.Галковского привлекло само колебание — эта завораживающая  подвижность   на информационном сквознячке. И он вполне «линейно» употребил эту особенность формы   в качестве  средства сохранить собственную устойчивость в условиях информационного циклона.  

  Да, мышление В.Розанова подвижно. Да, оно разрушает — колеблется пламя свечи, обволакивает, прожигает, уничтожает, создает какие-то мгновенные, тут же исчезающие структурки... Но, в конце концов, почти всегда, почти всюду — осязаемый результат: проникновение вглубь, выхватывание какой-нибудь поразительной, проясняющей, упорядочивающей  связи... Этого практически нет у Д.Галковского. У него и блестящая исходная посылка превращается порой в чисто шумовой эффект[18]. В.Розанов же, напротив, порыскав, поблуждав, «разогрев себя», непременно выхватит нечто из им же созданного беспорядка. И это нечто с лихвой компенсирует локальное разупорядочивание... Здесь между ними — пропасть. Здесь они антиподы.

    Приведем простой, но достаточно показательный пример. В «Мимолетном 1915 года» [19] у В.Розанова есть, можно сказать, фантастическое рассуждение о Лермонтове: прожил бы он еще год — сделал бы невозможным появление Гоголя в русской литературе; и дальше о влиянии «выключения»  Гоголя — «конституция бы удалась, на Герцена бы никто не обратил внимание» и т.д... Текст этот, между прочим, абсолютно изоморфен  тексту «Бесконечного тупика», и, если бы Д.Галковский оприходовал его под очередным примечанием, «плагиата» вполне могли бы и не заметить... В.Розанова же этот ассоциативный вихрь в конце концов выносит   на мысль очень короткую ,но вносящую оригинальный связующий  элемент во всю ,считай ,  российскую литературу Х1 Х века : «В сущности, все, и Тургенев, и Гончаров, даже Пушкин — писали «немецкого человека» или «вообще человека», а русского («с походочкой» и мерзавца, но и ангела) — написал впервые Достоевский».  

 К сожалению, я могу лишь упомянуть о выдающемся, можно сказать, примере углубления В.Розановым достаточно примитивного ассоциативного сближения, не им к тому же сделанного. Желающих отсылаю к его небольшой статье «Возле «русской идеи»[20] , перетягивающей по уровню понимания  этой проблемы всю гору бумаги, израсходаванной на данную тему к сегодняшнему дню . Мне же необходимо проиллюстрировать  декларированные  выше особенности мышления   В.В.Розанова. И сделать это лучше на его «сквозной» теме. Которую он сам назвал в подзаголовке своей книги «Люди лунного света» — метафизика христианства.    Вот основные узлы розановской логической цепи из этой работы[21]:

-          ««бессеменное зачатие», как начало Евангелия»;

-           бессеменное зачатие как «± 0 пола»;

-           ситуация «около 0 пола», то есть «движение вперед и назад и точка покоя», — как непременное «в каждом  организме и в каждый момент его жизни мужеженское»...;

-           «самоотрицание пола» — как отвердение, замораживание в ситуации  «около 0» естественного течения пола и христианский аскетизм — как «неодолимое «не могу», которое составителями «житий» было принято за «не хочу»»;

-          евангельская  любовь — как «особая, бесполая любовь, небесно-спокойная, всем помогающая... и от всех вместе с тем далекая, ни с кем определенно не сливающаяся (брак)...», как «внеполое и обоюдополое чувство, духовно-физическое, но страшно тонко-физическое»;

-           «небесная природа» Христа; «Две природы» в Нем... и «полнота    в Нем человечности», закругленная, завершенная, чего и   не     может    быть    только     в    о дном    мужском        или   только    в   одном    женском  ».

      Эти слова и есть главный рациональный, упорядочивающий  результат, добытый В.Розановым. Это и есть то внезапное проникновение в глубину, которое оправдывает все его безжалостно-критическое и несомненно разрушительное осмысливание одной из величайших упорядочивающих  структур , созданных  цивилизацией - христианства.

   «Исчезновение» пола — какое, казалось бы, кощунственное упрощение, какая непозволительная, варварская интерпретация — груды развалин на месте величайшей упорядочивающей структуры... Причем это не мелкие уколы какого-нибудь ошалевшего, упившегося рационализмом атеиста. Это — методичное, умное проникновение — подкрадывание к некой загадочной и таинственной основе глубоко верующего в Христа человека... Обнажение, разъятие основы   оборачивается раскрытием, выделением истока тотальности христианского человеколюбия, всеохватывающей христианской любви.

   Но мы  не смогли бы назвать мышление В.В.Розанова неравновесным, и оно не было бы таковым, если бы он торжествующе замер в верхней достигнутой им точке и не подверг бы свое достижение сокрушающей рефлексии. Если бы на «принцип бессеменности», на христианскую «неодолимую уверенность: — От бессеменности спасение!...» не обрушил бы свою экстраполяцию: «Вот Церковь. Вот Христианство. Вот христианские народы. В середине всего этого лежит — Иночество!  Как кристалл внутри церкви: и этот твердый кристалл нерастворим в Христианской цивилизации, и медленно ведет христианские народы... и ведет само христианство... —  к разодранию, разрушению и оставлению на земле «немногих избранных»: — Царства     бессеменных    святых».

     Этой жестокой экстраполяцией В.Розанов свел, таким образом, к одному источнику и силу, всеобщность влияния христианства и ограниченность, конечность христианской доктрины..

    В «Темном лике»[22], где последняя тема становится основной, В.Розанов еще более усиливает разрушительную направленность своих исследований христианства. Главный источник ограниченности христианства он видит в его неадекватности, противоположности   миру: «Христова — келья, а мир — не Христов». Более того, «душа человеческая есть по природе язычница» — она до Иисуса естественно «и развернулась в язычество». Христианство стало лишь «выздоровлением ; но не здоровьем...». Оно вытравливает жизнь из жизни не только потому, что «определенным образом и неоспоримо учит, что вся жизнь есть грех», но и потому, что «ставит минус» на «поименной, индивидуальной» собственности. Оно есть «религия «охов», «ахов», стенаний умирания»«религия мировой осени». В этом оно прежде всего противоположно язычеству — религии «молодости, невинности, энергизма» — «религии мировой весны»...

      Протворечие «христианство — мир», как мы видим, обострено у В.Розанова до предела. И потому совершенно ошеломляющее   впечатление производит то, как он разрешает это противоречие: «Во Христе прогорок мир, и именно от Его сладости... Когда необыкновенная Его красота ... просияла, озарила мир — ... человек потерял вкус к окружающему миру... Мир стал  т о н у т ь    около Иисуса... Одна из великих загадок мира заключается в том, что страдание идеальнее, эстетичнее счастья — грустнее, величественнее... Всеобщее погребение мира в Христе не есть ли самое эстетическое явление, высший пункт мировой красоты?.. Вообще вся история, быт, песни, литература, семья суть задержки, теперь уже слабые — со времени Христа слабые —  задержки мирового испепеления всех вещей во Христе-смерти»...    

   Раскрыта ограниченность христианства, но вывод сделан не о его гибели, а о гибели мира — ограниченность христианства распространена на мир... Разве это не усиление? Не упорядочивание?..

   Но тихий, эстетически совершенный апокалипсис человечества, о котором В.Розанов говорит в финале «Темного лика», для него самого обернулся иллюзией — ему суждено было наблюдать нечто иное: апокалипсис русской революции. И он вернется к теме кризисности христианства в «Апокалипсисе нашего времени»[23].

    Он будет говорить о «бессилии христианства устроить жизнь человеческую — дать «земную жизнь»...», о том, что новозаветный «Апокалипсис» как бы еще тогда почувствовал это бессилие —  он «требует, зовет и велит новую религию». Рассуждая о причине непризнания евреями Иисуса, В.Розанов вновь подойдет к мысли о том, что определяющим источником кризисности христианства являются его претензии на абсолютную истину. В «Темном лике» он «в изречении Иисуса: «Никто не может прийти к Отцу токмо как через Сына»...» увидел монополизацию христианством пути к Богу. В непризнании же евреями Иисуса высмотрел форму отказа от такой монополизации — отказ от Христовой «власти над целым миром» («...оттого, что взять ее  



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет