Зависимость от реальности. Предположения о когнитивных и социокультурных источниках зависимостей: теоретические модели и практические следствия



жүктеу 326.14 Kb.
Дата03.04.2019
өлшемі326.14 Kb.
түріСтатья

Зависимость от реальности

Предположения о когнитивных и социокультурных источниках зависимостей: теоретические модели и практические следствия

Статья по следам доклада на конференции «Терапия и профилактика психологических и социальных зависимостей» в Киеве 27-28 сентября 2006 г.

Е. Н. Волков, НФ ГУ-ВШЭ, Нижний Новгород, Россия


Содержание


Содержание 1

Зависимость: «моральная болезнь» или болезнь морали? 1

«Контроль сознания» как зависимость и как травма 3

Зависимость — катастрофа мышления («штопор» сознания) в столкновении с реальностью 4

Доверие и реальность 5

Теории и реальность 8

Мышление и реальность 11

Решение проблемы: критическое мышление и социальная инженерия 13



Зависимость: «моральная болезнь» или болезнь морали?


Эта конференция посвящена одновременно и актуальной, и популярной проблеме, поскольку ярлык «зависимости» к чему только не приклеивают. В теме данной конференции разделяются психологические и социальные зависимости. Не знаю про позицию других коллег, но я бы развел эти два типа зависимостей по объектам, на которые человек «вешает» себя как настойчивый самоубийца. Тогда к психологическим (не очень удачное в данном случае прилагательное, но не буду искать другое) можно отнести зависимости от несоциальных предметов — от никотина, алкоголя, героина и других наркотиков, пищи (нездоровой и здоровой), гипервентиляции и других искусственно создаваемых физиологических состояний (холотропное дыхание и экстрим разного рода). К социальным зависимостям стоит отнести деструктивные и патологические формы межличностных (включая сексуальные), внутригрупповых и межгрупповых отношений, которые индивид оказывается неспособным контролировать или разрывать, несмотря на тот ущерб, который они ему приносят и который он может осознавать или не осознавать. В этот же класс зависимостей входят, на мой взгляд, игровая (гэмблинг) и компьютерная зависимости, а также зависимости от идеологий, социальных ролей, чувств избранности (элитизм) и превосходства и т.п.

Последние уже почти 15 лет я одновременно участвую и в движении освобождения от психологических зависимостей, сотрудничая с активистами общественных организаций трезвенников и со специалистами реабилитационного центра для наркоманов, и в движении против социальных зависимостей в варианте так называемого «антикультового сопротивления». Я знаю, что параллели между этими двумя видами зависимостей наблюдают и подчеркивают многие другие исследователи и практики, и есть немало специалистов, которым приходится поочередно иметь дело то с тем, то с другим вариантом зависимостей.

Было предпринято значительное количество попыток создать общую модель зависимого поведения человека, которые в основном вписываются либо в медицинскую рамку «болезни», либо в религиозно-морализаторскую рамку «греха» или «борьбы добра со злом». Одно из лучших описаний этих традиционных концептуализаций зависимости дают в «Масках авторитарности» Д. Крамер и Д. Олстед1. Они же излагают и весьма глубокую критику данных подходов, делая особый упор на их связи с авторитаризмом, в котором видят также и фундаментальный фактор самого формирования зависимости2. Предложенное ими альтернативное объяснение этой беды состоит в следующем: авторитарная мораль, укоренившаяся при становлении основных мировых религий, не только навязала представление об основополагающем расколе мира на два взаимоисключающих начала, но и привела к тяжелой многовековой пандемии «расколотой» психики индивидов, связанной с необоснованными и невыполнимыми ограничениями естественной и целостной жизни человека. Вместо подвергнутых детальной критике моделей «болезни» и «морального греха» они выдвигают модель «больной морали»: «…мы называем зависимость болезнью морали»3.

Какой путь выхода из тупика видят Д. Крамер и Д. Олстед? «Вместо заведомо бесполезных попыток укрепить «я-хорошее» необходимо создать мораль, которая обеспечила бы процесс формирования целостных личностей. […] Проблема, перед которой стоит мир, — это […] перестройка авторитарной системы ценностей, так чтобы они могли содействовать развитию людей, способных в полной мере реализовать весь диапазон своих человеческих возможностей. Мы сможем выжить, если дадим человечеству возможность вести разумную творческую жизнь»4. При вдумчивом чтении рассуждений авторов можно их рецепт спасения от зависимости и всех связанных с ней несчастий перефразировать так:



  • снять с людей груз необоснованных требований, ожиданий и целей, которым никто и никогда соответствовать не может;

  • отказаться от поклонения авторитетам, «пастырям» и «гуру» любого разлива (что не означает отказа прислушиваться к мнению специалистов-экспертов и учитывать чей-то полезный опыт);

  • позволить индивиду воспринимать себя тем, кем он на самом деле является — единым (целостным) земным существом со своими реальными достоинствами и слабостями, а не конгломератом неких борющихся автономных сил, непрестанно расчленяющих его тело и сознание на враждующие лагеря;

  • предоставить средства — интеллектуальные и нравственные — для посильного построения человеком более разумной и удовлетворяющей жизни.

Выполнение всех перечисленных рекомендаций, по мнению Д. Крамер и Д. Олстед, приведет к тому, что любая зависимость станет очевидно бессмысленной и нелепой — и не приносящей никаких осязаемых или воображаемых дивидендов. Тогда абсолютное большинство людей предпочтет более здоровые и конструктивные радости реальной человеческой жизни, которая станет, наконец, понятным и комфортным доменом посюстороннего наслаждения индивидуальным бытием в достаточно приятной компании других.

Ответственность за парафраз и за интерпретацию основного вывода я беру полностью на себя и признаю, что мой взгляд на «Маски авторитарности» во многом обусловлен знакомством с двумя другими концепциями, существенно дополняющими и конкретизирующими описанную модель зависимости и ее терапии. Я имею в виду критический рационализм и эволюционную эпистемологию Карла Поппера и рационально-эмоционально-поведенческую терапию А. Эллиса. Именно эти два автора в последние 3-4 года помогли серьезно скорректировать прежние мои представления о зависимости и о методах помощи при избавлении от этой напасти.

Поскольку я преимущественно занимался (и занимаюсь) исследованиями, консультированием и экспертизой в связи с социальными зависимостями в рамках весьма аморфной концепции так называемого «культового контроля сознания», то и изменение своих взглядов, и контуры своей новой гипотезы зависимости я буду излагать на примере «культовой травмы».


«Контроль сознания» как зависимость и как травма


Главное изменение в моих представлениях — смещение акцента с внешнего воздействия на слабые места внутренних когнитивных процессов мишеней воздействия, с «контроля сознания» на использование (злоупотребляющую эксплуатацию) определенных свойств мировоззрения, восприятия, мышления и поведения объектов манипуляции1.

Это ни в коем случае не означает перенесение ответственности с манипуляторов и мошенников на их жертвы. Это результат стремления к максимальной точности, объективности и эффективности в решении проблемы, что предполагает определение как ядра проблемы, так и того звена, взявшись за которое, можно поэтапно, по методу пошаговой социальной инженерии2, вытащить и всю проблемную цепь.

К проблемам, которые я пытаюсь понять и решить, у меня довольно давно выработался принцип подхода, примерно соответствующий выражению «в капле воды отражается вся Вселенная». Я имею в виду как представление, что отдельное явление так или иначе выражает в себе общие свойства мира, часть которого оно и составляет, так и требование учитывать фундаментальные свойства явления или предмета для более полного и точного объяснения конкретных фактов, ситуаций, процессов.

Речь не идет ни о пресловутом «холизме», ни о произвольном выстраивании «стройных» объяснений всего и вся. Я имею в виду всего лишь науку как таковую. Поскольку в российской практической психологии — пусть не обижаются на меня коллеги — преобладает не научный, а ремесленно-мифологический способ мышления и выстраивания профессиональной деятельности, я чувствую себя почти что извиняющимся за намерение предложить погружение в теорию, да еще научную. Дело, видите ли, в том, что моя концепция выстроена как раз на предположении, что и у жертв злостного социального воздействия, и у специалистов, призванных им помогать, наличествует одна большая общая беда — серьезнейший дефицит навыков и знаний для работы с научными теориями (иными словами, есть серьезные проблемы с формулированием и последовательной проверкой на ошибки своих гипотез о взаимодействии с реальностью).

Сразу хочу отмести любые аналогии с НЛП или чем-то подобным, но здесь вынужден воздержаться от более подробных комментариев. Просто отмечу, что речь пойдет об очень практичной работе с теориями, но основанной на научных подходах, а не мифологических (кратко это разграничение будет обозначено в соответствующем разделе статьи).

В этом сборнике читатель найдет много конкретной информации: и то, что можно назвать свидетельскими показаниями, и результаты социологических полевых исследований и опросов, и описание консультативных случаев, и детальные рекомендации по социально-психологической реабилитации.

Я же хочу предложить фундаментальный (базальный) взгляд на проблему с тех точек зрения, которые редко используются или недостаточно подробно излагаются применительно к проблемам злоупотреблений социальным воздействием и зависимости, но которые, как мне кажется, и составляют ядро обеих проблем, а также позволяют наметить и наиболее эффективные пути их решения.

Зависимость — катастрофа мышления («штопор» сознания) в столкновении с реальностью


Мое предположение состоит в следующем: самым «корневым», базальным содержанием травмирования в ситуациях социальной (и любой другой) зависимости, является обнаружение (в той или иной форме) человеком собственной несостоятельности в отношениях с реальностью. Последовательность событий видится следующим образом. Сначала человек сталкивается с манипулятивным и эксплуатирующим социальным воздействием или с эффектами от приема наркотика, не имея на своем вооружении ни научных моделей этих процессов, ни навыков выявления и защиты от наносимого ущерба. Затем перед ним возникает проблема приспособления своей прежней картины мира к возникшей ситуации. При отсутствии средств спасения это приспособление оказывается крахом обыденного (традиционного) и неумелого (неквалифицированного) мышления. Происходит катастрофа мышления, сознание «сваливается в штопор», что объясняет и скоротечность, и глубину изменений, происходящих с человеком. Последующие стадии — это либо безвозвратное «погружение на дно», либо попытки самостоятельно найти обратный путь к нормальной жизни, либо появление тех или иных спасателей (близких людей, специалистов и др.).

В чем преимущества такого предположения?

Во-первых, только с такой точки зрения можно «просветить» всю глубину «культовой» проблемы и проблемы зависимости и выстроить достаточно полную и одновременно стержневую модель того и другого явления. Дело не только в том, что практически любые проблемы людей можно свести к базальным проблемам взаимодействия с реальностью, а еще и в том, что «культовая» проблема (или проблема «контроля сознания») действительно является почти в чистом виде и проблемой мировоззрения (космологии), и проблемой трансформации индивидуальных «реальностей», и проблемой восприятия реальности per se. Зависимость также наталкивает человека на острые углы его взаимодействия с реальностью.

Во-вторых, можно дать достаточно обоснованное и реалистичное объяснение быстроте и радикальности изменений, происходящих с новичками в манипулятивно-эксплуатирующих группах или в ситуациях приобщения к некоторым эзотерическим и псевдонаучным картинам мира. Предлагаемая гипотеза позволяет дополнить и уточнить концепцию Фло Конвей и Джима Зигельмана о механизмах внезапного «слома» (snapping) сознания и поведения индивидов в культовых и ряде других ситуаций1.

В-третьих, только на основе этого предположения становится более понятна разница восприятия культового опыта между беглецами из культов и верными адептами. Последние субъективно воспринимают свой опыт разрыва жизни на две противостоящие части как однократный переход «от тьмы к свету» или «спасение», ощущают приобщенность к истине и элите человечества. Первые же проходят два разрыва — «туда» и «обратно» — и обнаруживают, насколько легко и одновременно фатально можно спутать иллюзии и реальность. Они оказываются перед лицом неотступного опыта своей аморфности и предательства своего сознания и интеллекта, поэтому уже могут осознать свою травму и поведать о ней другим, тогда как верные адепты находятся в эйфории погружения, кессонная болезнь «всплытия» еще впереди — или «всплытие» просто не происходит.

В-четвертых, консультирование и реабилитация «культовых» клиентов практически не может обходиться без обсуждения вопросов мировоззрения, научных и ненаучных картин мира, логики и принципов критического мышления, хотя форма и уровень обсуждения этих тем может быть различным1.

На основе сформулированного предположения я и выстраиваю соответствующую модель объяснения злоупотребляющего социального воздействия, а также основные практические рекомендации по решению проблемы.

Во-первых, будет предложена своего рода космологическую модель ситуации «человек и мир» и указаны те особенности отношений человека с реальностью, которые создают почву для широкого распространения и успеха группового и межличностного злоупотребления сознанием, эмоциями и жизнью индивидов, а также для эпидемий различных форм зависимости (ключевые понятия: эволюционная эпистемология, коммуникативно-инфлюативные подходы к социальности, доверие, стереотип, суггестия, проблемная беспомощность).

Во-вторых, я остановлюсь на самых важных практических выводах из этой модели для понимания проблем «культового контроля сознания» и зависимости (ключевые понятия: критический рационализм, критическое мышление).

В-третьих, будут рассмотрены как консультативно-реабилитационные, так и профилактические выводы из предлагаемой модели (решения проблемы) (ключевые понятия: рационально-когнитивное и рационально-эмоционально-поведенческое консультирование, коммуникативно-информационный марафон, дискуссионно-критическое обучение и критическая среда).

Излагаемые ниже положения, естественно, являются гипотетическими, т.е. открытыми для критики, уточнений, изменений и опровержений, и не претендуют на окончательную и полную истину, как и любая другая научная концепция. Но из всех известных мне гипотез эти представляются на данный момент наиболее реалистичными, разумными и продуктивными.

Для удобства и изложения, и восприятия моих построений я заголовками выделил основные логические и структурные переходы. Итак…


Доверие и реальность


Часто в связи культовым воздействием упоминается травма доверия к людям и к миру, но доверие является именно частью мировоззрения. Как я уже подчеркнул выше, консультирование жертв злоупотребляющего социального воздействия и их реабилитация в значительной степени связаны с мировоззренческими дискуссиями, поскольку основной травмирующий фактор в этих ситуациях — явное или скрытое разрушение привычного мировоззрения жертвы или же столкновение с опытом злостной эксплуатации этого мировоззрения.

Доверие составляет одновременно и важнейшую, и самую уязвимую часть мировоззрения любого человека. Как бы мы сами ни воспринимали это обстоятельство, любой человек вынужден полагаться на надежность хотя бы некоторых свойств мира и на честность и доброжелательность хотя бы некоторых людей при одновременном отсутствии 100-процентных гарантий верности своих предположений (несколько дальше я остановлюсь подробнее на этом тезисе). Доверие кажется абсолютному большинству людей единственным спасательным кругом в плавании между Сциллой неведения и Харибдой действия.

Именно поэтому так сильны стремления найти нечто, чему можно было бы довериться полностью и бесповоротно. Замечательно уловил и описал этот феномен американский публицист-докер Эрик Хоффер в знаменитой книге «Истинноверующий»1, к которой я и отсылаю желающих погрузиться в детали его афористичного анализа того, как люди ищут, чем бы им очароваться и чему — и кому — довериться. Там же читатель найдет великолепные типологические портреты продавцов доверия.

О том, как люди очаровываются и разочаровываются в мире и в других людях, написаны многие тысячи томов. Гораздо реже пишут или почти не упоминают о доверии индивида самому себе, а столкновение с собственной ненадежностью может быть не менее, если не более, травмирующим, чем с ненадежностью других людей и мира в целом. Российский конфликтолог Б. И Хасан о страхе конфликтного изменения представления о себе и, следовательно, самого себя, написал следующее: «Уничтожить конфликтующую часть «Я» невозможно, поскольку это суицидально подобный акт, следовательно «Я» обречено, в случае однажды состоявшегося конфликта, постоянно пребывать под угрозой его непрогнозируемой актуализации»2. Он имел в виду, конечно же, не вообще невозможность изменения индивида, а глубоко укоренившую конфликтофобию, т.е. ложное представление о катастрофичности признания своей ненадежности и необходимости постоянных исправлений своих ошибок, что означает постоянное же изменение.

Важно отметить, что напряженное сверхэмоциональное отношение к краху доверия и к необходимости изменения не является, скорее всего, фундаментально неизменной чертой всех людей, а представляет собой результат сложившейся социально-культурной традиции. Выбор доверия как одной из стратегических линий в отношениях с реальностью и между людьми был для человека логичным и во многих отношениях оправданным. Проблема состоит в радикальном недостатке у большинства индивидов научной рефлексии этого доверия, гибкого и осознанного его использования и столь же гибкого перехода к конструктивному недоверию, к использованию альтернативных инструментов, которые способны скорректировать и «отремонтировать» доверие. В результате формирования ригидного доверия возникает то, что можно назвать «проблемной беспомощностью», которая и становится запускающим механизмом зависимости.

Особая и чрезвычайно важная функция доверия — снятие защиты от суггестии. Как только мы обращаем внимание на связку «доверие-суггестия», так сразу многое в социальном взаимодействии встает на свое место и становится более понятным. Коммуникативно-инфлюативная концепция становления социальности советского историка и социального психолога Б. Ф. Поршнева — весьма продуктивная и во многом недооцененная попытка создать теорию возникновения и эволюции механизмов социального воздействия3. В концепции Б. Ф. Поршнева нет понятия «доверие», но есть описание того, как наши предки, а затем и сами люди, поддавались и поддаются внушению. Настоящее значение поршневских прозрений высвечивается лишь в сопоставлении с эволюционной эпистемологией, о которой речь пойдет ниже. В кратчайшем варианте синтеза коммуникативно-инфлюативного подхода и эволюционной эпистемологии получается следующее:




  1. Человеку недоступна прямая связь с реальностью.

  2. Социализированный человек фундаментально зависим от других людей и языка.

  3. Суггестия есть исходная и базовая структура социальной коммуникации.

  4. Суггестия есть уверенное навязывание того или иного языкового описания реальности.

  5. Суггестии можно либо сопротивляться теми или иными способами, либо доверяться.

  6. В сложившейся человеческой культуре доминирует доверие, дополняемое либо отрицательным (отрицающим, негативным) сопротивлением (контрсуггестия, нонконформизм, негативизм), либо слабыми формами критической оценки, к тому же малораспространенными.

  7. Во взаимодействии с другими мировоззрениями и картинами реальности, соответственно, у абсолютного большинства людей подавляюще преобладает доверчивое принятие в отношении одних ситуаций (обстоятельств, идеологий, действий), дополняемое голым отрицанием других шаблонно воспринимаемых ситуаций (обстоятельств, идеологий, действий).

  8. Подобное положение с неизбежностью создает питательную среду для злоупотреблений эксплуатацией доверия и для различных форм насильственной и манипулятивной трансформации мировоззрения индивида и его поведения.

  9. Уменьшение таких злоупотреблений и снижение риска социально-психологического травмирования индивидов возможно только в случае существенных целенаправленных изменений в процессе социализации.

Именно в результате исследований травматических реакций людей на социальные воздействия американский психолог и психиатр Р. Лифтон предложил концепцию «протейского Я» — такой модели индивидуальной идентичности, которая предполагает возможность непрерывного изменения индивида при одновременном сохранении некоего устойчивого ядра личности, — как здоровой нормы в современном обществе1. Если поставить естественно напрашивающийся вопрос, — при каком мировоззренческом и инструментальном содержании «ядра» «гибко-текучего»2 индивида такое сочетание стабильности и изменчивости осуществимо, — ответ (с позиции логики) становится почти что очевидным. Только изначально критически-открытое (научное) мировоззрение способно быть наиболее адекватной основой «протейского Я».

Если в основу традиции кладутся приоритеты отношенческо-эмоциональные и мышление ригидно-мифическое и «художественное», а не рациональное3, то травмирование доверия становится неизбежным. «Когда нам диктует только чувство, то даже самый просвещенный человек ляпает ошибки первоклассника» — гласит один из афоризмов настоящего мыслителя С. Ежи Леца.

В современных условиях эта проблема обострилась до предела, поскольку эксплуатация доверия стала индустрией, многообразной и всепроникающей. Политкорректность и толерантность — не выход, подлинный выход — в критическом мышлении, только критический рационализм способен решить эту проблему действительно в самом корне, поскольку лишь на этом пути можно постепенно выстроить новые культурные традиции, позволяющие каждому индивиду обрести надежные средства и автономии, и конструктивного присоединения («вооруженного» доверия).

На что также мало обращают внимание экзистенциально-феноменологически ориентированные психологи, так это на фундаментальное родство доверия и стереотипов. Ведь стереотип есть именно доверие индивида своему частичному опыту и ограниченному сознанию, закрепляемое до состояния мгновенных автоматических реакций. Излишнее доверие своему и чужому плохо переработанному опыту и невнимание к ошибкам и ловушкам является фундаментом «проблемной беспомощности», когда масса стереотипов оказывается непроницаемой стеной, мешающей видеть новые проблемы, новые опасности и новые пути спасения.

Я со смешанным чувством гордости и страха наблюдаю за ежегодными переизданиями уже на протяжении семи лет моего перевода книги Р. Чалдини «Психология влияния»1. Дело в том, что сам-то автор писал ее с целью уменьшить ущерб от эксплуатации доверия, что он с эмоциональным пафосом подчеркнул в заключительной главе под ярким названием ««Быстрорастворимое» влияние. Примитивное согласие в эпоху автоматизмов».

Когда при выходе книги в свет я написал рецензию в «Психологическую газету», то произошла следующая характерная история. Сначала моей рецензии, акцентирующей стремление Чалдини защитить доверие от мошенников и нещадной эксплуатации, сделали солидные реверансы в виде комплиментов и обязательства немедленно ее опубликовать. Но уже через пару-тройку дней редактор прислала письмо с отказом и скудными извинениями. Оказалось, что в редакцию одновременно пришла рецензия от известного профессора N, смысл которой состоял в прямо противоположном призыве к деятелям бизнеса изучать эту книгу для еще более эффективного проституирования доверия. Понятно, что такая рецензия показалась и издателям книги, и редакторам «Психологической газеты» более финансово привлекательной (в том смысле, что она может привлечь больше финансов и тем, и другим). Так и Чалдини, и я стали жертвами доверия к издателям и коллегам.

Итак, мы имеем дело с проблемой мировоззрения в целом, с доверием как с определенным практическим аспектом восприятия мира и с мышлением как с основным инструментом выстраивания и первого, и второго. В ситуациях злоупотребления социальным воздействием и в случаях зависимости индивид сталкивается с ненадежностью доверия к миру, к другим людям и к самому себе, а, следовательно, с ошибочностью своего мировоззрения и мышления. В связи с этим возникает необходимость прояснения базальных принципов применения мышления и выстраивания мировоззрения.


Теории и реальность


Приходится балансировать между краткостью и понятностью, когда берешься излагать такие принципиальные концепции в условиях ограничения объема и времени, поэтому я буду вынужден часто делать отсылки к другим авторам и текстам. Доступность интернета и электронных библиотек, к счастью, позволяет даже традиционный бумажный текст уже писать как гипертекст, чем я с самого начала беззастенчиво пользуюсь.

Схематичное изложение ситуации «человек и мироздание», которое последует далее, основано на идеях, наиболее последовательно, логично и ясно выраженных в работах Карла Поппера. Свои взгляды он определял как «критический рационализм», а его концепция развития живых организмов через решение проблем методом «слепых» проб и отсеивания ошибок получила название «эволюционной эпистемологии»2.

Предельно схематично ситуация выглядит так.

Мир слишком велик и сложен, чтобы быть познанным и понятым любым ограниченным живым существом, и человек тут не исключение. Мир к тому же, даже физический, — тем более социальный, — не является жестко детерминированным, т.е. представляет из себя не абсолютно строгое механическое царство однозначных законов, по которым из начальных состояний переходит к предопределенным финальным состояниям (прогрессирует, деградирует или циркулирует), а имеет значительную свободу вариаций, отклонений, разнонаправленных изменений, сменяющихся состояний устойчивости и неустойчивости, не подчиняющихся никаким раз и навсегда формулируемым правилам.

Такие свойства мира делают невозможными всякие надежды для любого живого организма положиться на внешнюю среду как на твердое основание своего существования. На что же им остается полагаться? Только на себя.

Но каковы должны быть свойства самих весьма ограниченных существ и их самополагания в этом недетерминированном и ненадежном мире, чтобы они не только многие миллионы лет населяли Землю, но и доросли — в лице homo sapiens — до способности создать нынешнюю цивилизацию?

Для этого достаточно всего лишь успешно решать возникающие проблемы. «Все организмы — решатели проблем: проблемы рождаются вместе с возникновением жизни»1. «Все организмы постоянно решают проблемы, хотя в большинстве случаев они и не осознают те проблемы, которые пытаются решать»2.

Что означает, что проблемы рождаются вместе с возникновением жизни? Да только то, что живые организмы способны творчески реагировать на свойства среды обитания, т.е. меняться и менять свое поведение настолько гибко, насколько позволяют им особенности их биологии. И самую первую проблему всех живых организмов можно условно назвать «предвидением падающего кирпича».

Подумайте сами: велики ли будут шансы живых организмов на продолжительное существование, если они будут реагировать на множество опасностей только апостериори, т.е. задним числом, после столкновения с убийственным кирпичом? Единственный выход — научиться реагировать априори, проактивно, до столкновения с губительными для организма явлениями. Как это возможно? Прибавьте сюда ограниченные способности восприятия и познания мира и бесконечный хаос этого самого мира — кто бы по доброй воле пожелал себе оказаться в такой проблемной ситуации?

Вероятно, самые первые живые организмы от кажущейся безысходности сразу прибегали к суициду (сами понимаете, шутка), но некоторые попробовали иные решения.

Удачное решение, сделавшее возможным и появление человека3, могло быть только таким, которое позволяло бы одновременно и не зависеть рабски от капризов реальности (что является уделом неживой природы), и сохранять с ней достаточно адекватную связь, и обладать способностью опережающих ходов.

Основной абрис нащупанного выхода обозначен К. Поппером следующим образом:

«Жизнь обычно характеризуют следующими свойствами или функциями, которые в значительной степени зависят друг от друга:

1. Размножение и наследственность.

2. Рост.

3. Поглощение и усвоение пищи.

4. Чувствительность к раздражителям (стимулам).

Я думаю, что эту четвертую функцию можно описать также иным способом:

а) Решение проблем (проблемы, которые могут возникать из внешней окружающей среды или из внутреннего состояния организма). Все организмы — решатели проблем.

б) Активное исследование окружающей среды, которому часто помогают случайные пробные движения. (Даже растения исследуют окружающую их среду).

5. Построение теорий об окружающей среде в форме физических органов или иных анатомических изменений, новых вариантов поведения или изменений существующих вариантов поведения.

Все эти функции порождаются самим организмом. Это очень важно. Все они — акции (actions) организма. Они не являются реакциями (reactions) на окружение. Это можно сформулировать и следующим образом. Именно организм и состояние, в котором он оказался, определяют, или выбирают, или отбирают, какого рода изменения окружающей среды могут быть для него «значимыми», чтобы он мог «реагировать» на них как на «стимулы»»1.

Четвертый и пятый пункты в этом перечне как раз и конкретизируют принцип «опоры на себя» для живых организмов. Если их еще немного переформулировать, то звучать они могут так2:



  1. Живые организмы занимаются не познанием реальности, а решением проблем, с которыми они сталкиваются. При этом проблемы могут корениться и в собственно реальности, и в самих живых организмах. Но без способности извлечь из реальности некий минимум объективных знаний о ней ни один живой организм долго существовать не может.

  2. Жизнь характеризуется проактивным (стремящимся опередить различные «падающие кирпичи») «ощупыванием» и «всасыванием» доступных аспектов реальности посредством метода слепых проб (пробных теорий) и устранения ошибок.

  3. Метод проб и ошибок у живых организмов не является хаотическим, он именно «слепой», поскольку гибкие проактивные свойства этих организмов позволяют определить их как способность к построению предположительных (пробных) «теорий» как в форме анатомических органов и поведения (у всех организмов), так и в форме речи и языка и их производных (книг и прочих твердых носителей) у человека.

Понимаемая таким образом теория и ее непрерывное критическое изменение в процессе избирательной самостоятельной активности (проактивности) живых организмов оказываются базальными средствами их связи с реальностью и основами эффективного решения проблем. Из этих предположений следует, что не реальность «вливается» в организмы через их органы чувств как в бадьи («бадейная» теория познания), а сами организмы используют свои способности и органы чувств как «поисковые прожекторы» («прожекторная» теория познания), высвечивая или нащупывая в реальности то, что помогает или мешает им справляться с возникающими проблемами3.

Специфика человеческой ситуации заключается в том, что в процессе социализации всеопределяющим средством его связи с реальностью становится мышление и продукты мышления. В социальной психологии это свойство признано одним из трех фундаментальных «китов», на которых стоит все здание данной науки, причем внимательное изучение этих трех важнейших принципов социальной психологии позволяет поставить на первое место именно принцип субъективной интерпретации и конструирования, который гласит: «Воздействие любой “объективно” стимулирующей ситуации зависит от личностного и субъективного значения, придаваемого ей человеком. Чтобы успешно предсказать поведение определенного человека, мы должны уметь учитывать то, как он сам интерпретирует эту ситуацию, понимает ее как целое»1.

Получается, таким образом, что свое поведение социальный индивид выстраивает, во многом этого сам не рефлексируя, по соответствующей модели смыслов, приписываемых им тем или иным ситуациям и явлениям, с которыми он сталкивается. Поскольку это научное открытие пока не стало, к сожалению, правильно преподаваемым и существенным элементом общей культуры, и большинство людей по-прежнему наивно отождествляют свои представления с объективной реальностью, то массы мошенников, манипуляторов и психопатов не отказывают себе в удовольствии всячески этой наивностью и невежеством попользоваться: то искусно подключают изготовленные ими «реальности»-отмычки к «реальностям» простаков и делают с ними, что хотят; то вообще сносят одни «реальности» и предлагают другие — «абсолютно подлинные»2.

Формирование у индивида зависимости, следовательно, не является созданием у него каких-то прежде отсутствовавших структур, а есть всего лишь использование (эксплуатация, резонансное раскачивание) укоренившихся слабостей в условиях почти повсеместного отсутствия традиций и опыта противостояния таким злоупотреблениям. Сам ли индивид столкнулся с ситуациями, чреватыми зависимостями, или его «подставили» под искусственно созданные обстоятельства, все решающие процессы происходят в пределах его личного «поискового прожектора». Сам человек оступился, или его подтолкнули — падает-то он всегда в пропасть самого себя, в провалы своего мышления и мировоззрения.

Зависимость, таким образом, есть беспомощный выбор отказа от начатков критического мышления и от решения проблем, от исправления проявившихся «течей» в столкновении с реальностью и с «предательскими» свойствами своего сознания, от ликвидации дефицита знаний и инструментов для работы с внутренними и внешними опасностями.


Мышление и реальность


Проделанный выше скоростной теоретический слалом позволяет перейти к столь же лаконичному финишу с обозначением основных следствий и выводов применительно к обсуждаемой проблеме — травме «культовой» зависимости. Что с чем сталкивается и что и как меняется в этом случае, думаю, уже понятно из предыдущего изложения.

Остается лишь несколько конкретизировать механизм того способа мышления, которое заводит человека в тупик зависимости. И тут концептуализации К. Поппера кажутся мне наиболее удачными и содержательными. Сначала приведу его тезисы о том способе решения проблем живыми организмами, который единственно оказался эволюционно плодотворным.

«Первый тезис. Специфически человеческая способность познавать, как и способность производить научное знание, являются результатами естественного отбора. Они тесно связаны с эволюцией специфически человеческого языка.

Этот первый тезис почти тривиален. Мой второй тезис, возможно, несколько менее тривиален.



Второй тезис. Эволюция научного знания представляет собой в основном эволюцию в направлении построения все лучших и лучших теорий. Это — дарвинистский процесс. Теории становятся лучше приспособленными благодаря естественному отбору. Они дают нам все лучшую и лучшую информацию о действительности. (Они все больше и больше приближаются к истине.) Все организмы — решатели проблем: проблемы рождаются вместе с возникновением жизни.

Мы всегда стоим лицом к лицу с практическими проблемами, а из них иногда вырастают теоретические проблемы, поскольку, пытаясь решить некоторые из наших проблем, мы строим те или иные теории. В науке эти теории являются высоко конкурентными. Мы критически обсуждаем их; мы проверяем их и элиминируем те из них, которые, по нашей оценке, хуже решают наши проблемы, так что только лучшие, наиболее приспособленные теории выживают в этой борьбе. Именно таким образом и растет наука.

Однако даже лучшие теории — всегда наше собственное изобретение. Они полны ошибок. Проверяя наши теории, мы поступаем так: мы пытаемся найти ошибки, которые скрыты в наших теориях. Иначе говоря, мы пытаемся найти слабые места наших теорий, точки их слома. В этом состоит критический метод.

В процессе критической проверки часто требуется большая изобретательность.

Эволюцию теорий мы можем суммарно изобразить следующей схемой:

P1  ТТ  ЕЕ  Р2

Проблема (P1) порождает попытки решить ее с помощью пробных теорий (tentative theories) (ТТ). Эти теории подвергаются критическому процессу устранения ошибок (error elimination) ЕЕ. Выявленные нами ошибки порождают новые проблемы Р2. Расстояние между старой и новой проблемой часто очень велико: оно указывает на достигнутый прогресс.

Ясно, что этот взгляд на прогресс науки очень напоминает взгляд Дарвина на естественный отбор путем устранения неприспособленных — на ошибки в ходе эволюции жизни, на ошибки при попытках адаптации, которая представляет собой процесс проб и ошибок. Так же действует и наука — путем проб (создания теорий) и устранения ошибок.

Можно сказать: от амебы до Эйнштейна всего лишь один шаг. Оба действуют методом предположительных проб (ТТ) и устранения ошибок (ЕЕ). В чем же разница между ними?

Главная разница между амебой и Эйнштейном не в способности производить пробные теории ТТ, а в ЕЕ, то есть в способе устранения ошибок.

Амеба не осознает процесса устранения ошибок. Основные ошибки амебы устраняются путем устранения амебы: это и есть естественный отбор.

В противоположность амебе Эйнштейн осознает необходимость ЕЕ: он критикует свои теории, подвергая их суровой проверке. (Эйнштейн говорил, что он рождает и отвергает теории каждые несколько минут.)

Что позволило Эйнштейну пойти дальше амебы? Ответ на этот вопрос составляет основной, третий тезис настоящей статьи.

Третий тезис. Ученому-человеку, такому как Эйнштейн, позволяет идти дальше амебы владение тем, что я называю специфически человеческим языком.

В то время как теории, вырабатываемые амебой, составляют часть ее организма, Эйнштейн мог формулировать свои теории на языке; в случае надобности — на письменном языке. Таким путем он смог вывести свои теории из своего организма. Это дало ему возможность смотреть на свою теорию как на объект, смотреть на нее критически, спрашивать себя, может ли она решить его проблему и может ли она быть истинной и, наконец, устранить ее, если выяснится, что она не выдерживает критики.

Для решения такого рода задач можно использовать только специфически человеческий язык»1.

Уникальная человеческая способность отделять от себя теории в форме словесного мышления, наряду с колоссальными приобретениями принесла и уникальные проблемы. Человек приобрел возможность создавать фантастические образы реальности и при этом серьезно не страдать от ложности и ущербности этих теорий (до поры до времени). Если обрисовать положение еще точнее, то человек в целом оказался самым творческим живым организмом в том, что касается так называемой «орудийно-предметной деятельности», т.е. в создании инструментов, избавляющих от жесткой зависимости от биологических и климатических факторов среды, но существенно меньше (в массе своей) продвинулся в овладении самим собой и своим мышлением как инструментами «ощупывания реальности». Скорее наоборот, удивительный «прогресс» наблюдается в способах языкового изолирования от реальности и в изобретении все более извращенных способов применения мышления.

Вместо ясного осознания всех человеческих представлений о мире как субъективных гипотез (пробных предположений) и целенаправленной критической работы над своими ошибками в человеческой культуре сложились традиции наивного и ригидного отождествления субъективного восприятия и случайных языковых конструкций с якобы абсолютно истинными и объективными знаниями о реальности.

При таком положении дел удивительно не то, что люди в массовых количествах попадают в зависимость — либо культовую, либо наркотическую, либо «национал-патриотическую» и т.п., — а то, что немало людей пока еще умудряются избежать наиболее опасных видов зависимого поведения.

Ненаучное некритическое мышление — вот название главной беды нашего времени. Горькая ирония, повторю еще раз, заключается в том, что основные принципы и технологии такого мышления достаточно давно и достаточно хорошо разработаны1, но применяются они по-настоящему только к «железкам», которые всё хорошеют и обеспечивают человеку всё больший комфорт — и всё бОльшую возможность глупеть дальше.

Нередко ссылаются именно на научно-технический прогресс (при этом науки имеют в виду исключительно негуманитарные), пытаясь обосновать тезис о человеке как очень умном существе. Понятно такое желание польстить самим себе, но все-таки желательно обратить внимание на удивительную избирательность проявлений этого странного ума, который цветет буйным цветом лишь в узком спектре отраслей человеческой деятельности, да и то как-то однобоко, и почти никак не проявляет себя в отношении самого главного — собственно человека и жизни социума. Можно ли назвать умным поведение, выражающееся в компульсивном заваливании себя «умными» вещами при все большем отупении в отношении собственной жизни, выражающемся, в частности, в росте масштабов и разновидностей зависимости, среди которых культовая зависимость принципиально ничем не выделяется?

Стоит признать точным диагноз, поставленный человечеству все тем же Карлом Поппером: «Мы является хорошими, быть может, даже слишком хорошими, однако мы немного глуповаты, и вот эта смесь доброты и глупости является причиной наших затруднений»2.

Решение проблемы: критическое мышление и социальная инженерия


Свою точку зрения К. Поппер считал оптимистической, поскольку «добрый и глупый» человек вполне способен к обучению и конструктивному изменению, в отличие от ситуации с «умным и злым» существом, которому и учиться незачем, и гуманизмом оно не страдает3.

Из предложенной модели с непреложной логичностью вытекают рецепты и профилактики культовой травмы и зависимости, и основы реабилитации уже успевших пострадать. Два основных процесса — это обучение и изменение: обучение критическому мышлению и пошаговая социальная инженерия4.

Обучение критическому мышлению означает прежде всего формирование реалистических представлений о склонности к ошибкам и заблуждениям любого (подчеркиваю — любого!!!) человека и понимание субъективности и гипотетичности любых теорий и доктрин. Мы преуспеем в преодолении зависимостей только в такой степени, в которой сможем разработать и внедрить когнитивно-критические технологии. Все остальное — симптомотерапия и паллиатив!

Пошаговая социальная инженерия применима как в масштабе целого общества, так и в решении проблем отдельного индивида. Ее можно даже назвать специфической (психо)терапевтической технологией, поскольку ее главный принцип — реалистичное определение самой насущной и острой в данный момент проблемы и сосредоточение усилий на ее решении и т.д., а не сочинение прожектов «прыжков в счастливое Ничто».

Принятие нашей ограниченности и склонности к ошибкам не отменяет наших реальных способностей к познанию реальности и к эффективному конструктивизму. Принятие гипотетичности и незаконченности наших стартовых (базальных) предположений не лишает нас возможности выбора наиболее разумных и реалистичных из них и не мешает чувствовать достаточную уверенность, когда мы решаем на них опереться. Что отнимает у нас такой подход, так это надежду переложить ответственность за свою жизнь со своих плеч на плечи «Абсолютной Истины» или «Бога». Любому человеку при этом юридически и морально невозбранно пробовать полагаться на что-то грандиозное и вселенское, что заботится о нем или руководит им, но обществу в целом и государству стоит ориентироваться на научно продуманные земные и посильные человеку принципы, цели и методы.

Но современные цивилизованные общества и их государства настаивают на том, что все земные вопросы, так или иначе затрагивающие интересы граждан, должны решаться на основе земных законов, а отношения с Богом не могут служить основанием для политических и манипулятивных целей.



Следовательно, напрашивается необходимость конкретного юридического закрепления ограничений на нечестное вмешательство в мировоззрение людей с одновременным прописыванием чего-то вроде «конституционного» базиса научно-рационального мировоззрения, гарантируемого государством и обществом каждому новому поколению на начальных этапах социализации Без решительных шагов в этом направлении нет никаких перспектив сохранения и укрепления социального и психического здоровья людей в современном обществе, и, следовательно, тают перспективы и существования самого общества.

1 Крамер Д., Олстед Д. Маски авторитарности: Очерки о гуру. — Пер. с англ. М.: Прогресс-Традиция, 2002. — С. 230-286. Полный текст книги можно найти в интернете.

2 Там же. Фактически, вся книга этих авторов посвящена анализу взаимосвязи социальной зависимости и авторитаризма, но в указанной главе много внимания уделяют и психологическим зависимостям.

3 Там же. — С. 286.

4 Там же. — С. 285-286

1 Предлагаемая концепция является результатом многолетних исследований и обширного консультативного и экспертного опыта, что можно проследить по следующим моим опубликованным работам (указываю только самые важные за последние шесть лет): Волков Е. Н. Социально-психолого-экологический подход к гуманитарной экспертизе (на примере сайентологической доктрины и организации) // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. Серия: Соц-ные науки. Вып. 1. — Н. Новгород: Изд-во-ННГУ, 2001. — С. 44-50; Волков Е. Н. Здоровое мышление как средство профилактики и терапии патологического мышления в деструктивных культах // Медиевистика и социальная работа. — Н. Новгород: ННГУ, 2004. — С. 175-194; Волков Е. Н. Проблема социально-психологической деструкции в деятельности авторитарно-манипулятивных групп как проблема национальной безопасности // Журнал практического психолога, 2004, № 6. — С. 107-122; Волков Е. Н. Социально-психологические аспекты проблемы внушения // Пушкин и Калиостро. Внушение в искусстве и в жизни человека. Сборник статей. — СПб.: Пушкинский проект, 2004. — С. 84-105; Волков Е. Н. Психологическое (групповое и манипулятивное) насилие в сфере религиозных отношений: признаки, критерии и конкретные проявления с точки зрения социального психолога // Социально опасные религиозные объединения, организационно-правовые и морально-психологические меры нейтрализации их деятельности. — Н. Новгород: Нижегородская Академия МВД России, 2005. — С. 101-122; Волков Е. Н. Социально-психологическая эксплуатация как сторона социального взаимодействия и ее деструктивные свойства // Социология. 2005. № 1. — С. 61-70.

2 См.: Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1: Чары Платона. Пер. с англ., под ред. В. Н. Садовского. — М.: Феникс, Международный фонд «Культурная инициатива», 1992. — С. 199-212.

1 См.: Conway, F. & Siegelman, J. Snapping: America's Epidemic of Sudden Personality Change. Second Edition. Stillpoint Press, N.Y., 1995.

1 Замечу тут, что, на мой взгляд, любое консультирование в явной или неявной форме предполагает обсуждение всех этих вопросов. Другое дело, что в основе наиболее распространенных на территории б. СССР консультативно-психотерапевтических подходов лежат ненаучные или псевдонаучные концепции, поэтому и уровень работы с перечисленными вопросами в них оказывается ниже всякой критики.

1 См.: Хоффер Э. Истинноверующий. Мысли о природе массовых движений. — Мн.: ЕГУ, 2001.

2 Хасан Б. И. Психотехника конфликта и конфликтная компетентность. — Красноярск: Фонд ментального здоровья, 1996. — С. 30.

3 См.: Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). — М.: «Мысль», 1974. См. также статьи об этой концепции и ее практическом применении: Волков Е. Н. Социально-психологические аспекты проблемы внушения // Пушкин и Калиостро. Внушение в искусстве и в жизни человека. Сборник статей. — СПб.: Пушкинский проект, 2004. — С. 84-105; Вите О. Т. Творческое наследие Б. Ф. Поршнева и его современное значение // Полития. — 1998. — № 2; Папуш М. П. Что делать с Эриком Берном // Берн Э. Секс в человеческой любви. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. — С. 329-380. Реферат социально-психологической части концепции Б. Ф. Поршнева с моими комментариями см.: Волков Е. Н. Вначале было не слово — началом была суггестия. Забытые прозрения Б. Ф. Поршнева и некоторые межконцептуальные психологические и социологические параллели (http://evolkov.iatp.ru/Porshnev_BF/Volkov_E_In_the_beginning_there_was_suggestion.html). Все указанные статьи и книга Б. Ф. Поршнева находятся в свободном доступе в интернете.

1 См.: Lifton, R. J. The Protean Self: Human Resilience in an Age of Fragmentation. BasicBooks, NY, 1993. Русскоязычному читателю доступен перевод знаменитой книги того же автора, см.: Лифтон Р. Технология «промывки мозгов»: Психология тоталитаризма. — СПб.: прайм-Еврознак, 2005.

2 Протей по древнегреческой мифологии был богом океана и обладал способностью принимать любую форму и обличье.

3 Как эмоции возобладали над разумом в истории социальной и философской мысли, очень хорошо описано К. Поппером в таких работах, как «Открытое общество и его враги» и «Предположения и опровержения». Основные работы этого великого мыслителя, к сожалению, только в последние годы были изданы в России, и то мизерными тиражами.

1 См.: Чалдини Р. Психология влияния. — СПб.: Питер, 2006 (первый тираж вышел в конце 1998 г.).

2 См.: Поппер К. Р. Эволюционная эпистемология // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики. — М.: Эдиториал УРСС, 2000. — С. 57-74.

1 Поппер К. Р. Эволюционная эпистемология… — С. 57.

2 Поппер К. Р. Естественный отбор и возникновение разума // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики. — С. 78.

3 Пусть креационисты и просто верующие не впадают здесь в контратакующий раж, а лишь заряжаются критической энергией для формулирования конструктивных и аргументированных альтернативных концепций. Не так давно при чтении лекций на менеджерских курсах мне довелось столкнуться с очень резкой реакцией взрослой и образованной дамы на изложение эволюционной теории, причем в классически анекдотической форме: ее возмутило предположение, что у человека и современных обезьян были одни и те же предки. Когда я попросил уточнить, от кого она ведет свое происхождение, то получил ответ — от атлантов (жителей Атлантиды). Я не стал настаивать на вопросе, а откуда атланты появились.

1 Поппер К. Р. Эволюционная эпистемология… — С. 62-63.

2 Более подробно с концепциями, составляющими эволюционную эпистемологию и критический рационализм и послужившими основой для формулирования моих гипотез, можно ознакомиться в следующих работах (кроме уже цитировавшихся): Поппер К. Р. Логика научного исследования. — М.: Республика, 2004; Поппер К. Р. Объективное знание. Эволюционный подход. — М.: Эдиториал УРСС, 2002; Поппер К. Р. Предположения и опровержения: Рост научного знания. — М.: ООО «Издательство ACT»: ЗАО НПЛ «Ермак», 2004; Фоллмер Г. Эволюционная теория познания: врождённые структуры познания в контексте биологии, психологии, лингвистики, философии и теории науки. — М.: Русский Двор, 1998.

3 См.: Поппер К. Р. Эволюционная эпистемология… — С. 59-62.

1 Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Перспективы социальной психологии. — М.: Аспект Пресс, 1999. — С. 46.

2 См. подробное теоретическое описание этих процессов с массой остроумных примеров: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. — М.: «Медиум», 1995. Существенным недостатком «социологии знания» является отказ решать вопрос о связи социальной «реальности» с реальностью объективной. Соответствующий критический анализ этой концепции можно найти в целом ряде работ К. Поппера.

1 Поппер К. Р. Эволюционная эпистемология… — С. 57-58.

1 См., напр., на русском и английском языках: Халперн Д. Психология критического мышления. — СПб.: Питер, 2000; Paul, Richard W. Critical Thinking: What Every Person Needs to Survive in a Rapidly Changing World. Rohnert Park, CA: Center for Critical Thinking and Moral Critique, Sonoma State Univ., 1990. Характерно, что издание книги Дайаны Халперн в России оказалось совершенно провальным — первый и единственный тираж пролежал в магазинах несколько лет, прежде чем был реализован.

2 Поппер К. Р. Предположения и опровержения: Рост научного знания: Пер. с англ. / К. Р. Поппер. — М.: ООО «Издательство ACT»: ЗАО НПЛ «Ермак», 2004. — С. 604.

3 Там же. — С. 605.

4 О пошаговой социальной инженерии см.: Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1: Чары Платона… — С. 199-211.



Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет