Золотой самородок. «Пацаны, кончай футбол, айда купаться.»



жүктеу 67.76 Kb.
Дата12.04.2019
өлшемі67.76 Kb.

г.Екатеринбург 2.12.2006г.

Артемьев Ильдар


Золотой самородок.
«Пацаны, кончай футбол, айда купаться.» Ребята бросились разбирать ворота, сделанные из наших штанов, разбитых ботинок и поношенных рубашек. Все потные, разгоряченные, с возгласом «Ура-куп-куп» забросили тряпичный мяч за сараи и стаей растрепанных воробьев уже готовы были бегом нестись на Калиновские разрезы.

Горячая пыль текла между пальцами, солнце так накалило дорогу, что обжигала босые ноги и так-то они потресканные от цыпок, со сбитыми ногтями, больше походили на обгорелые головешки, Бараки «Эльмаша» скрылись за соснами, в лесу стало прохладнее. Мы, дети рожденные в войну, все лето были предоставлены сами себе. У многих отцы погибли в войну, матерям приходилось работать, приходить поздно, уходить рано, и была одна забота, чем бы накормить нас, вечно голодных. Мы болтались в Калиновском лесу- собирали подножный корм. Ели пестики и крупянку с сосен, собирали щавель и ягоды, заячью капусту и вообще все, что казалось съедобным пихалось в рот. Строили шалаши, играли в войну, и Калиновка была нам больше домом, чем бараки «Эльмаша».Купались до посинения, загорали, а вернее сгорали до такой степени, что с плеч кожа слазила лохмотьями. Раньше мои родители с Верхней Пышмы переехали на Калиновку, где наша избушка стояла на самом берегу этого озера. По берегам было еще много бараков, была баня, начальная школа, в бараках жили питерские рабочие эвакуированные в войну с завода «Электросила». Жили узбеки, казахи, которые работали в так называемой «Труд армии», где они очень страдали в своих халатах от наших морозов и многие умирали. Через Калиновку шла железная дорога на Реж, по ней возили торф на «Уралмаш». За железной дорогой начиналось таинственное жуткое болото, образованное рекой Пышмой, оно и называлось так же жутко «Гиблая елань». Заросшее густо камышами и осотом. Среди камыша блестели свинцовой водой окна подернутые ряской, а на других росли красивые белые лилии. Заросли черной смородины были не проходимы, но мы ради вкусной ягоды, рискуя, пробирались по зыбунам к этим кустам. Зимой, кто держал коров, косили отаву, и на коровах вывозили ее, а под санным следом выступала коричневая вода и всегда со страхом ждали, что сани уйдут под воду. «Гиблая елань» зимой, даже в сильные морозы никогда не замерзала. Над окнами озер стояли клубы пара, а на кустах белели белые бороды изморози и куржака. По ночам выли волки, и даже местные собаки прятались, поджав хвосты в тамбурах бараков. Не только мы дети, но и взрослые старались ночью не выходить на улицу потому, что волки бродили по помойкам и не боясь стояли под окнами. Ружей не было, их никто не отстреливал и они наглели. Шла война, наши родители вставали очень рано, чтобы пешком через лес дойти до заводов в город и так же поздно приходили домой, ходили, собираясь все вместе, боясь волков, потому что были случаи нападения. Электричества не было, жгли керосиновые лампы, топили печи, и у раскрытой дверки все грудились около нее, смотрели огонь, рассказывали друг другу жуткие истории, а пламя от лампы то вздрагивало, то потрескивало, по стенам бродили и шевелились тени, и становилось страшно, а таинственно. Так проходило детство, рядом был город, но мы жили, словно в тридевятом царстве у Берендея в лесу.

Калиновское озеро образовалось из огромных ям, где еще до Революции старатели мыли золото. Потом эти ямы заполнились родниковой водой, берега заросли соснами, а пляжи были из чистого промытого песка и галечника. У нас в доме тоже останавливались старатели, которые в сосновом лесу у станции «Калиновка» рыли дудки, доставали золотоносный песок и гальку. Делали весной запруды, ставили эстакады и тачками завозили песок наверх, ссыпали на желоба, а женщины качали воду деревянными насосами и резиновыми скребками перемешивали эту смесь, чтобы отделить глину. Промытая порода катилась по желобу на железные плиты с дырками разного диаметра, где отделялась крупная галька от мелкой, пока чистый промытый песок не попадал на резиновые коврики, с тех то и снимали золото с черным магнетитовым порошком. Потом у нас около дома на летней печке в сковороду высыпали эту золотую смесь, наливали ртути и выпаривали. Получался золотой королек, который бросали в жестяную опечатанную банку. Я всегда смотрел и слушал, открыв рот, и это таинство добычи золота врезалось в память. Особенно руки старателей. Огромные, с набухшими пальцами, со сбитыми ногтями, они с такой нежностью перебирали золотинки, гладили мелкие самородки, и казалось, что в жизни ничего нет дороже этого тусклого желтого металла.

Вот и нет нашего дома на Калиновке, нет и таинственного болота «Гиблая елань», его сожрала «драга». Опять это золото, ради которого вздыбили землю, намыли огромные кучи отвалов, и нет больше ни купавок, ни черемухи, ни смородины. Пусто, голо, и только огромная драга с трехэтажный дом со всепожирающими ковшами, которые беспрерывной лентой несут в ненасытное чрево этот золотоносный грунт, а с другой стороны выплевывают ненужную пустую породу промытого песка и галечника, и так днем и ночью, ночью и днем. Все стало безжизненно, и только мне она доставляла немного радости, на них можно было найти куски яшмы, а главное окатанную гальку горного хрусталя да еще и волосатика проросшего зеленым турмалином. Казалось, что в хрусталь попали сосновые иглы каким-то чудесным образом, да и остались там навечно. Ребятам тоже нравилось бродить по отвалам, подбирать плоскую гальку, чтобы потом на озере «печь блины». Когда ее ловко бросаешь, она скользит, прыгая по волне, и не тонет. Сколько раз прыгнет, столько, значит, испеклось блинов. Любили подолгу сидеть и смотреть на работающую драгу. Единственно, что портило это наше удовольствие- это запах от канализационных стоков с «Эльмаша» и «Уралмаша», особенно в жару, целая река текла между отвалами, затекала в тупики, застаивалась там, медленно высыхая.

Вот и озеро. Вся ватага, не останавливаясь, с ходу, на берегу сбрасывая штаны, врезается в воду: брызги, вой, вода холодная обжигает, родники не дают ей согреться, но зато, как здорово она охлаждает, и хочется нырнуть еще глубже, достать до дна, страшно, жутко медленно ты опускаешься в глубину, выпученные глаза, надутые щеки от воздуха, который хочет вырваться из тебя. Вот и дно, хватаешь горсть песка, чтобы доказать: ты достиг дна и с гордостью показать ребятам, не все могут сделать это, и ты становишься на несколько минут героем. Кое-кто уже докупался до такой степени , что сидит на берегу мелко цокая зубами, весь покрытый «гусиной кожей», но чуть придя в себя- снова лезет в воду.

Солнце зашло за тучу, стало прохладно, и я предлагаю пойти на отвалы и посмотреть далеко ли продвинулась драга за неделю, что мы не были. Снова летим через железную дорогу, и вот отвалы. Разбредаемся по ним, медленно продвигаясь к драге, на ходу подбирая красивую гальку.

Вдруг Вовка, самый младший из нас, издал какой-то возглас, больше похожий на вопль, забегал по отвалу, видимо в поисках чистой воды. Потому что пытался что-то отмыть даже в канализационном потоке. Ошалелыми глазами смотрел на раскрытую ладонь, на которой лежало что-то желтое, отдаленно напоминающее небольшую черепашку. Мы все подбежали к нему, сгрудясь вокруг, но он пятясь медленно отходил от нас, зажав в грязной руке свою ценность, и повторял: «Мое золото, мое, никому не дам». «Дай посмотреть-то, жадюга,»- орали мы: « может это и не золото». «Ага- отберете, золото это, чижелое» и продолжал пятиться. «Смотрите в моей руке только, издаля»,- он раскрыл ладонь, рука мелко тряслась, и желтая черепашка вздрагивала, блестела на солнце, и видно было, что это и взаправду золото. Кто-то схватил крупную гальку и с возгласом «дай подержать, а то вмажу», стал приближаться к нему. Он хотел опять зажать свое богатство в кулак, повторяя, как молитву: «Мое это, мое, отберете»-, как чья-то нога, изловчившись снизу, ударила руку, и самородок, описав дугу, еще раз блеснув на солнце, шмякнулся в небольшой залив сверху чуть засохшей канализационной жижи. Вовка с диким воем бросился за своим богатством в эту зловонную мяшу, брызги полетели во все стороны. Он стал цедить руками то место, куда упал самородок, и ревел так, что слезы лились ручьем, он рукавом пытался вытирать, но только размазывал по лицу грязь, мы все падали от смеха, видя, как он барахтается в этой зловонной жиже, повторяя слова: «Мамка сдала бы золото, мне колбасы бы купила».

Он медленно опускался в этом месиве, жижа подошла уже под самую грудь, но он все еще пытался выловить свое богатство, повторяя: «Мамка колбасы бы купила». Когда уже мяша подошла к горлу, мы поняли, что он тонет. «Вовка,»- заорали мы: «Ты тонешь!». До него наконец дошел наш вопль, и в глазах появился дикий ужас, он стал биться, и чем больше бился, тем быстрее стал погружаться. Рядом не было ни кустика, ни палки, чтобы бросить ему. Серега, самый старший из нас, заорал: «Снимай рубашки- связывай рукава!». Было уже не до смеху, мы вышли из оцепенения, быстро завязали узлами рукава, получилась длинная веревка. Бросили ему в последний момент, он судорожно успел схватиться за рукав нашей импровизированной веревки. Схватившись друг за друга цепочкой, упираясь ногами в отвал, пытались тянуть, но галька сыпалась из-под ног, и все-таки он медленно стал появляться из этого месива. Глаза смотрели из грязного лица с такой мольбой, а кожа, где оставалась чуть чистой, была белей белого мела. Наконец-то, извиваясь, он выполз на край отвала. Снова крупные слезы полились из глаз, но это уже были слезы радости, но он продолжал шептать: «Мамка за золото колбасы бы купила». Мы смотрели на него с жалостью, потупив глаза, виновато отворачивались, словно стыдясь чего-то, словно не спасли его, а сделали какую-то подлость. Развязали рубашки и двинулись к озеру стирать их. Он шел последним, и его всхлипы были долго слышны даже тогда, когда он сидел в воде, отмокая от грязи. Уходили уже по одному, словно стесняясь друг друга. Так же светило солнце, пыль мягко обволакивала ноги, пели птицы, но мне было грустно, я шел, слизывая горько-соленые слезы, которые катились из глаз без моей воли, грязная рубашка волочилась по песку, я знал, что дома за нее будет взбучка, но это не пугало меня. Перед глазами все еще виделся самородок в грязной, дрожащей руке Вовки.



Следующим летом сосед, который работал на мельнице, устроил меня на халтуру, как выразился он, чтобы я заработал немного денег. Я с радостью согласился и весь месяц помогал мужикам грузить мешки с мукой, В день, когда я заработал свои первые деньги в жизни, зажав их в кулак, пошел в продуктовый магазин купить колбасы. Я тоже мечтал съесть столько колбасы, сколько залезет в живот, она лежала кральками, батонами, на срезе блестела белыми квадратиками жира, и во рту уже был ее вкус. Сглатывая слюну, я купил целый батон, зашел в чей-то двор, надкусил ее, но она не лезла в горло. Вовкины глаза выплыли из ниоткуда, словно следили за мной, и его грязные губы повторяли: «Мамка сдала бы золото, колбасы бы купила». Я шел домой и заново переживал тот случай, снова было грустно, и ничего уже не радовало меня. Больше Вовки я не видел, с матерью и еще с двумя братьями они перебрались из барака в другой район, а наелся ли он колбасы,- этого я уже никогда не узнаю.

Шел 1949 год, на улице было жарко! Золотым блеском отливали бронзовые дверные ручки старых купеческих домов на улице Свердлова. Раньше я с удовольствием трогал их, но сегодня отворачивался, боялся затронуть, словно они могли обжечь мои руки.


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет